Книга Ненужная жена дракона. Колокольня его лживых клятв, страница 56 – Лилия Тимолаева

— Конечно, — сказала я. — Архивистка могла ошибиться. Колокольня могла ошибиться. Моя память могла ошибиться. Буква в подписи могла сама стать другой. Только Бран Рихтер, Кассара Норт и бумаги, которые сделали меня виновной, почему-то всегда у тебя были безупречны.

Он отложил городской протокол.

— Я не это хотел сказать.

— Но сказал именно это.

— Таисса, я пытаюсь понять, как дело могло пройти через два архива с разными записями.

— Нет, Дарион. Ты пытаешься найти объяснение, при котором тебе не придётся признать, что ты поверил лжи, потому что она была удобнее моего голоса.

Он поднялся.

Я не отступила.

Между нами был стол, документы и кольцо. Хорошо. Пусть будут.

— Я искал тебя тогда, — сказал он глухо.

— Когда?

— После закрытого слушания. Мне сказали, ты просила не беспокоить тебя разговором о родовых делах. Что ты устала от давления. Что хочешь сохранить только имя и отдельное положение.

Я смотрела на него, и во мне уже не было прежней горячей вспышки. Она выгорела. Осталось ясное, холодное место, где боль становилась словами.

— Кто сказал?

Он задержал дыхание.

— Бран передал заключение. Кассара… — он запнулся, и это запинание было ответом до конца фразы, — Кассара сказала, что видела тебя в Палате в тот день.

Комната словно сдвинулась вокруг меня.

— Она видела меня?

— Так сказала.

— Где?

— У бокового входа в зал закрытых слушаний.

Я усмехнулась. Без радости, без силы, но с такой горечью, что Дарион опустил взгляд.

— В тот день я ждала тебя к ужину. Мне принесли записку, что ты в Совете. Я сидела за столом одна. Потом пошла к тебе в кабинет, и управляющий сказал, что лорд Грант не принимает даже жену. Я написала письмо. Первое из тех, что потом возвращались нераспечатанными. Если Кассара видела меня в Палате, значит, видела не меня.

Он стоял неподвижно.

— Почему ты раньше не сказала? — спросил он.

Вот он.

Неправильный вопрос.

Он вышел у него не грубо. Не с обвинением. Скорее с отчаянием человека, который наконец увидел трещину в стене и не понимает, почему ему никто не крикнул раньше, что дом горит. Но для меня этот вопрос стал больнее многих вчерашних фраз.

Я даже не сразу ответила.

Сначала взяла кольцо со стола и сжала в ладони, чтобы не ударить по документам. Потом посмотрела на Дариона так, чтобы он не смог спрятаться в своём позднем растерянном гневе.

— Я говорила.

Он хотел возразить, но я подняла руку.

— Я пришла к тебе на следующий день после того ужина. Ты стоял у окна в кабинете. Я спросила, почему Совет обсуждает меня без меня. Ты сказал: «Не начинай снова, Таисса. Сейчас не время». Я попыталась отдать тебе письмо с вопросами. Ты не взял.

Он застыл.

Я продолжила:

— Через неделю я ждала тебя после родового завтрака. Ты говорил с Браном у лестницы. Я подошла, потому что услышала своё имя. Ты оборвал разговор и сказал мне при нём, что личные тревоги не должны мешать делам рода. Я спросила, какие дела касаются моего имени. Ты ответил, что я сама выбрала не участвовать.

Его лицо менялось. Медленно, болезненно. Теперь он вспоминал. Я видела, как отдельные сцены, которые для него были мелочами тяжёлых месяцев, для меня становились доказательствами моей беспомощности.

— Потом было письмо, — сказала я. — Второе. Я написала, что не понимаю, в чём меня обвиняют. Оно вернулось с пометкой управляющего: лорд занят. Потом третье. Потом я перестала писать, потому что поняла: мои слова доходят до твоих дверей и умирают там.