Книга Ненужная жена дракона. Колокольня его лживых клятв, страница 71 – Лилия Тимолаева

Лестница за ней исчезла.

Не совсем. Я видела следующую ступень, но между нами стояла плотная пелена, через которую воздух не двигался.

— Оринт! — крикнула я.

Снизу донеслось:

— Кольцо к печати! Не надевайте. Просто покажите ей клятву!

Я поднесла брачное кольцо к серебряному кругу.

Сначала ничего не произошло. Потом внутренняя золотая полоска вспыхнула, и на миг в воздухе над печатью проявились слова: «равный голос». Печать дрогнула. Не исчезла, но потеряла плотность. Я шагнула сквозь неё, и холод прошёл по коже так, что зубы сами сжались.

За моей спиной печать сомкнулась снова.

Теперь я была выше неё.

И одна.

Здесь звуки снизу стали глуше. Голос Савы у ворот превратился в отдалённый спор. Удары по двери — в тяжёлое биение под камнем. Зато сверху я слышала всё отчётливее: металлический скрежет, короткие команды, дрожание верёвок. Люди Брана уже были на втором ярусе.

Я поднялась ещё на несколько витков и вышла в узкий проход.

Второй ярус оказался темнее первого.

Если первый хранил начальные клятвы и светлые ленты, то здесь стены были почти сплошь закрыты верёвками. Толстые, тонкие, золотистые, потемневшие, новые, древние — они уходили вверх и вниз, пересекались, проходили через медные кольца, исчезали в щелях потолка. Между ними висели колокольные языки, снятые с некоторых малых колоколов и подвязанные так, чтобы не ударяли сами. На полу стояли деревянные колёса для натяжения канатов, а у стены, в нише, чернела широкая балка с главным канатом.

Но я сразу увидела чужих.

Двое мужчин в серых плащах стояли у малого колокола слева. Один держал фонарь с серебряным огнём, другой закреплял пластину молчания на шнуре. Ещё один был у противоположной стены и тянул тонкую цепь к балке. Четвёртый, тот самый с закрытым воротом, стоял у главного каната и держал в руках последнюю печать.

Он поднял голову.

— Свидетельница не имеет права находиться на втором ярусе.

Я шагнула вперёд.

— Зато вы, видимо, имеете право лезть к колоколам ночью.

— По приказу Палаты.

— Покажите приказ колокольне. Может быть, она оценит красоту печати Брана.

Мужчина у малого колокола дёрнул пластину сильнее. Шнур застонал. Малый колокол качнулся, но не зазвонил. Его язык был уже опутан серебряной нитью.

В груди поднялась злость.

Не горячая, бесполезная, от которой бросаются на людей с криком. Другая. Собранная. Эта злость знала, куда ставить ногу и за какую верёвку хвататься.

— Снимите это, — сказала я.

Закрытый ворот повернулся ко мне.

— Если вы попытаетесь препятствовать, вас признают источником угрозы.

— Вы повторяетесь.

— Потому что вы не слышите закон.

— Нет. Я слышу, как вы пытаетесь сделать так, чтобы закон больше не слышал никого.

Он сделал знак рукой.

Один из стражей пошёл ко мне.

Не быстро, но уверенно, как к женщине, которую можно отвести вниз, пока мужчины делают нужную работу. Я отступила не назад, а в сторону, к ряду верёвок. За одну из них я ухватилась, сама не зная, к какому колоколу она ведёт. Верёвка была грубой, тёплой, живой от внутреннего натяжения.

Страж остановился.

— Не трогайте.

— Почему? Боитесь, что она заговорит?

Он потянулся к моей руке.

Я дёрнула верёвку.

Сверху ударил малый колокол.

Не тот, который они опутали. Другой. Соседний. Его звук прошёл через ярус, заставил серебряные пластины вздрогнуть и на миг осветил верёвки золотом. Страж отшатнулся. Мужчина у главного каната выругался и поднял последнюю печать выше.