Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 107 – Татьяна Матуш

Здоровенная баба, обращая на меня внимание не больше, чем на ухват в углу, или горшок в печи, внесла и положила на табуретку сложенное стопкой свежее белье, домашние штаны и льняное полотенце с грубоватым узором.

Следом появились сапоги, не новые, но крепкие — и я возвел добрую и понимающую женщину в ранг ангелов небесных, мысленно усадив ее у божьего престола только чуть ниже непорочной Беатриче. Штиблеты клятые надоели мне хуже смерти, если сапоги отнимут назад, я из этого гостеприимного дома лучше босиком уйду, благо, погода позволяет.

* * *

Лакей, вышколенный так, что впору отдавать ему честь, как фельдмаршалу, провел меня по лестнице на второй этаж, мимо пустой сейчас столовой, мимо двух запертых дверей, приоткрыл третью, получил разрешение и отступил на пол шага.

— Присаживайтесь, Ян Каземирович, — князь смерил меня странным взглядом, в котором смешались удивление и некоторая брезгливость, и указал подбородком на венский стул, напротив стола. ­— Отчего вы не дождались моих людей, позвольте полюбопытствовать? Они прибыли, как была договоренность у нас… Можете мне не верить, но я не часто организую побег арестанта и у меня были определенные сложности.

Под жестким взглядом я поежился.

— И что же я слышу! Господин Залесский не дождался спасения, а сорвался в бега самостоятельно⁈ Хорошо же, пусть так. Я допускаю, что у вас нет никакой причины мне верить. Но тогда отчего я вижу вас у ворот своего дома? Ваши поступки меня запутали.

— Ваше сиятельство, верите ли, я сам запутался, ­— сокрушенно проговорил я. И с огромным, нечистивым удовольствием заложил жандармов с потрохами, — Ночь. Сижу в камере, никого не трогаю, спокойно жду, как договорено. Открывается дверь: «Залесский, на выход». Меня ведут коридором, выводят в заднюю калитку и садят в пролетку. Я был абсолютно уверен, что везут к вам!

— И… куда же вас привезли? — князь совладал с удивлением, довольно быстро, но не без труда.

— Так, ваше сиятельство, к коллегам из конкурирующей фирмы.

— Не совсем понял вас, господин Залесский — густые брови сошлись над переносицей, — извольте пояснить.

— Революсионэры, ваша светлость. «Народная воля», радикальное крыло.

— А этим-то зачем скромный литератор? — удивился князь. — Или они решили увековечить свои подвиги для потомков? Так совершенно зря беспокоятся. Все записи уже ведут, и с преотменным старанием в Особом Отделении. Шуваев, Андрей Владимирович, в этом отношении педант, каких мало.

Я откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу и взглянул на всесильного аристократа спокойнее.

— Хорошая шутка, ваша светлость, я посмеялся. Глубоко в душе. А настоящая причина вам интересна?

— Так, небось, опять кого-нибудь взорвать затеяли. А список-то коротким будет: либо его превосходительство, либо Шуваев… ну, либо я. Больше я на этой доске достаточно тяжелых фигур не вижу.

— А Государь?

Тишина, которая упала на кабинет после моих слов, была не просто паузой в разговоре. Она стала тягучей, почти осязаемой субстанцией.

Всесильный аристократ не изменился в лице — такие люди не позволяли себе столь плебейских жестов. Но его пальцы, секунду назад беспечно барабанившие по полировке красного дерева, замерли. Побелели костяшки. Он смотрел сквозь меня, туда, где за тяжелыми портьерами маялся от жары город, а может быть, и дальше — туда, где в Царском Селе сейчас, быть может, Государь перелистывал вечерние донесения.