Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 108 – Татьяна Матуш

Воздух в кабинете сгустился до консистенции киселя. Я физически ощутил, как он давит на плечи, на грудную клетку, заставляя каждое следующее дыхание даваться с усилием. Где-то за стеной глухо пробили часы. Три удара. Или четыре? Звук казался приглушенным, словно доносился со дна колодца.

Его светлость медленно, очень медленно перевел взгляд на меня. И в этом взгляде не было гнева. Там было холодное, бесконечное удивление человека, который только что обнаружил, что шахматная доска, которую он считал своей, на самом деле имеет третье измерение.

— Вы… — голос его сел, пришлось прочистить горло. — Вы произнесли то, чего не произносят вслух.

Он взял со стола бронзовый бюст Александра, еще первого — тяжелую, до черноты потертую статуэтку, которую имел привычку теребить в минуты раздумий. И отставил обратно. Рука, когда он ее отпускал, дрогнула.

— Да я бы и дальше с удовольствием помалкивал, — огрызнулся я, — если бы в эти интриги не оказалась втянута девушка, которую я бесконечно уважаю.

Светлость втянул воздух сквозь зубы, родился тонкий, почти змеиный звук. Я приготовился к взрыву. К тому, что бронзовый Александр Первый отправится в полёт, что пальцы сомкнутся на ручке кресла с такой силой, что красное дерево треснет, что он выдохнет какое-нибудь «Вон!» — и меня вынесут из кабинета ногами вперёд.

Но он сдержался. Я видел, чего это ему стоило: желваки заходили под острыми скулами, на виске запульсировала жилка, а веки прищурились до щёлочек. Однако голос, когда он заговорил, был ровен — ровен настолько, что это пугало сильнее крика.

Он заговорил. Медленно, разделяя каждое слово, точно хирург — сухожилие,

— Я полагал, милостивый государь, что после упоминания особы императора не способен удивиться чему-то ещё раз. — Он даже позволил себе подобие улыбки — тонкой, хищной, мгновенно погасшей. — Но вы… вы меня удивили.

Князь откинулся на спинку кресла, в точности повторяя мою недавнюю позу, и сложил пальцы домиком. Глаза его больше не метали молнии. В них зажглась странная, почти весёлая искра — опасная искра, как на пороховом складе.

— А ну-ка, — произнёс он с той ленивой интонацией, которую я считал как смертельно опасную. — А ну-ка, признавайтесь. Не имеете ли вы, часом, каких-либо намерений относительно княжны Трубецкой?

Он выдержал паузу, давая мне возможность покраснеть, побелеть, броситься в отрицания.

— Если что, — добавил он всё с той же жутковатой весёлостью, — она просватана. И, смею вас уверить, не за вас. Так-то…

— Кстати, почему? — вклинился я, — граф Толь странная партия.

Бровь его поползла вверх. Он ждал. И в этом ожидании было то особенное, то самое — когда тигр, прежде чем прыгнуть, на мгновение замирает и кажется почти ласковым.

— Полагаете, босяк-литератор лучше? Чем же? Удивите меня еще раз…

— Тем, что я не жандарм.

Натянутая струна с треском лопнула, и оказалось, что она была гитарной, а не от растяжки. Взрыва не случилось, он ушел в кашель, которым князь попытался замаскировать то ли раздражение, то ли смех.

— Верите — нет, для самого этот афронт Михаила был сюрпризом. Но дело сделано, помолвка заключена, и теперь я думаю что этот его маневр… даже к лучшему. Ксения — единственная дочь и наследница, кроме нее у меня никого больше не осталось.