Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 30 – Татьяна Матуш

Он немного помолчал. И сделал абсолютно правильный вывод:

— Как поп — молитву. Если ты Ксению Андреевну вытащишь, а меня пристрелят, ты ручку крутить не будешь?

— И другому никому не дам, — подтвердил я.

— Что ж… Спасибо за честность.

— Не шуршит, — фыркнул я и ткнул ротмистра кулаком в плечо, — не кисни, Гриша, прорвемся. Из там семеро сейчас. Жандармов больше, но мы постараемся счет сравнять. А дальше Бог не выдаст — свинья не съест.

— Эк тебя на народную мудрость прорвало, — ротмистр с трудом протиснулся назад, уступая мне место, — ты тяжельше, господин Ангел. Если эта дура под тобой не подломится, то меня всяко выдержит.

— Молодец, — я рассмеялся, — так и надо. Правильно, Гриша, чего долги копить. Их надо сразу отдавать, пока проценты не набежали.

Я взялся рукой за балку, которую и сейчас в деревнях называли тетивой. Как и подозревал, ни о каких гвоздях не было и речи: перекладины крепились нагелями: подручным инструментов выбирали отверстия, вставляли туда деревянные колышки и заливали козеиновым клеем… От времени и сырости конструкция ослабла, ступени можно было прокрутить рукой. Но толщина балок внушала некоторый умеренный оптимизм, если не поскользнусь, вес лесенка должна выдержать.

По идее в потолке должен был быть люк — стандартная крышка уложенная в деревянных пазах заподлицо, но… тут ее не было. Ни крышки, ни ручки, ни квадратной, ни прямоугольной — лаз просто заканчивался плотно сбитыми деревянными досками, из которых торчала труха и косичками спускались обрывки паутины.

Что за странный выверт инженерной мысли?

Попробовав ступень сначала рукой, потом ногой — я осторожно перенес на нее тяжесть тела. Конструкция «ходила», но держала и я рискнул влезть повыше. Уперся рукой в потолок — тот даже не шевельнулся.

В чем дело? Люк не может быть таким тяжелым. Я настолько устал? Или… сверху что-то стоит? Что-то или кто-то? Тот самый лось из леса…

— Эй, Мартын, — тихонько позвал я, вцепившись в тетиву, — если ты там стоишь, будь человеком, отойди.

Я подал рукой изо всех сил — доски даже не шевельнулись. Такое впечатление, словно я пытался приподнять всю избу. Ну вот что ты за человек, Мартын? Стоишь, как истукан, а под тобой люди мучаются.

— Низвержен он был на землю, и ангелы его были низвержены вместе с ним, и не нашлось уже для них места на небе, — ехидно прокомментировал Смородин.

— Иоанн Богослов, глава двенадцатая, стих седьмой, — бросил я, — для атеиста ты недурно знаешь Писание, Гриша.

— По Закону Божьему в нашей гимназии меньше «отлично» иметь не дозволялось, иначе пороли нещадно… Двинься малость…

Я с ужасом понял что он карабкается вверх, ко мне — эта жуткая лестница и одного держала с трудом!

— Давай вместе, Ангел, в бога душу мать…

Мы уперлись плечами и навалились со всей дури. Люк шевельнулся и, наконец, пошел вверх — медленно, тяжело — и только тут до меня дошло, почему было так тяжко: люка не было, мы со ротмистром толкали вверх целую секцию пола.

— Свайп вправо, свайп влево… — пробурчал я, зацепился за край и вытолкнул себя в тепло сторожки.

И чуть не сверзился обратно, в ледяной холод. Потому что прямо на меня неотрывно смотрели огромные серо-голубые глаза — и восторга в них не было. Был ужас.

Княжна Трубецкая, хвала всем небесным силам, пока живая и невредимая глубоко вдохнула…