Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 52 – Татьяна Матуш

Княжна побледнела. Её серебряные глаза в свете плошки стали почти прозрачными.

— И этот акт… пробивает канал, — сказала она. Не спросила — утвердила.

— Да, — кивнул я. — Пробивает. Сквозь вековые наслоения забвения, сквозь намеренную глухоту мира, сквозь все предохранители, которые когда-то поставил Творец. И законсервированный механизм, которому миллиарды лет, вдруг вздыхает, щёлкает шестерёнками, покрытыми пылью времён, и… запускается. Не полностью, не так, как было задумано изначально. Но запускается. И тогда — тогда в нашем тихом уездном городе начинают пропадать люди, сдвигаться стены, переводиться железнодорожные стрелки, а на дне Чёрного озера открывается путь, которого не было на картах. Потому что механизм помнит, как это делается. Даже без управляющего контура. Особенно — без него.

Я замолчал.

Княжна медленно перевела дух. Её пальцы, лежавшие на коленях, чуть дрожали, но голос, когда она заговорила, был твёрд:

— И вы хотите сказать, господин Ангел, что мы случайно попали в жернова этого механизма?

— Нет, — ответил я. — Не случайно. Ваш Механический Дзен — тоже Акт Веры. А механизм — ему все равно, складень или искровый пусковик. Он проснулся и продолжает работать. Сам по себе, по инерции, по привычке. Потому что его некому остановить. Кроме, может быть, нас с вами. Но для этого, ваша светлость, нужно понять, какую именно стрелку переводить. И куда. А это, — я улыбнулся, — я пока не знаю.

* * *

Автор лично свидетельствует — подобные аномалии существуют. Припутывать к ним Творца или статанинские козни, конечно, инфантилизм и магическое мышление чистой воды, примерно как попытка первобытного человека объяснить грозу гневом духов. Но Верещагину нужно доверие этой барышни, и он пытается говорить с ней на том языке, который она понимает. Как хороший учитель, который не говорит с детьми как с профессорами. Как-то так.

Во всем, что случилось дальше в эту безумную ночь, везения не было ни на копейку… ну разве чуть-чуть. В схроне было темно, даже с фонарем и я вполне мог пропустить тот момент, что у стены слева пол немного просел. Но я заметил.

А остальное потянулось за моим взглядом как нитка за иголкой: пол сам по себе в одном конкретном месте не проседает, для этого должны быть причины. Возможно, конечно, что за прошедшее время деревянные перекрытия частично разрушились, но почему тут, а не у другой стены? Разное качество крепи? Здравый смысл подсказывал, что на такой объем ушло одно дерево и разнице взяться было неоткуда.

Я опустился на колени и приблизил фонарь к стене: от пола, примерно сантиметров на восемьдесят, поднималась тоненькая трещина — плотно пригнанные доски разошлись.

Любопытный взгляд княжны сверлил мне спину и чувствовался физически, как легкая щекотка в основании шеи.

— Ваша светлость, — сказал я, — а у вас случайно нет длинной шпильки?

— Шпилька есть. Но не случайно, а вполне намеренно. А зачем вам моя шпилька, господин Ангел?

— Кроме того, чтобы носить ее у сердца всю оставшуюся жизнь и приникать к ней губами в минуты тягостных сомнений?

Княжна тихонько фыркнула, подавив смешок.

— Кроме этого, — с достоинством сказала она, — с сомнениями как раз все понятно, со шпилькой неясно.

Я не услышал, как она подошла и присела рядом. Устал? Или ходила и дышала Ксения невероятно тихо? То, что она протянула мне, было похоже скорее на тайное оружие, чем на обычное дамское украшение: легкая стальная спица длиной больше моей ладони с навершием из крупного камня. В полутьме я не мог сказать, какого именно, но, судя по огранке, скорее, самоцвета. В голове всплыло название — эгрет. Не самый дорогой, не парадный. Повседневный. Скорее всего, от Жозефа Шоме. Эпоха Фаберже еще не наступила…