Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 55 – Татьяна Матуш

— Посветите, ваша светлость.

Ксения направила луч фонаря внутрь. Щель открывала не землю, не глину и не каменную кладку. Внутри чернела пустота — глубокая, плотная, настоящая. Я сунул в неё руку, повернул запястье, нащупывая края проёма. Пальцы уткнулись в сухое, тёплое дерево — это была внутренняя обшивка, устроенная кем-то очень искусно, почти с часовой точностью.

— Там не просто дыра, — сказал я, выпрямляясь и стряхивая с коленей труху. — Там постройка. Серьезная. Ксения Андреевна, не хочу показаться вам занудой, но так не прятали ни кресты, ни скелетов.

— А что же прятали, господин Ангел? — голос княжны дрогнул от едва сдерживаемого волнения, — вы знаете? Знаете? Или… догадываетесь?

Я посмотрел на неё. В сумраке схрона её глаза горели как два угля — серых, решительных, почти хищных.

— Я хочу сказать, ваша светлость, — усмехнулся я, берясь за лопатку с другой стороны, чтобы поддеть доску целиком, — что если внутри окажется всего лишь чёрная псалтырь и ржавый крест, вы будете разочарованы. А я буду унижен в ваших глазах как специалист. И это меня почему-то задевает. Не знаете, почему? Нет никаких предположений?

Вот как должна была отреагировать девушка из хорошей семьи на эту неприкрытую провокацию?

Увы, узнать это мы не успели. Ксения уже набрала воздуха для ответа, но в этот момент доска поддалась. Не вылетела, не рухнула — просто медленно, с достоинством старого слуги, отошла в сторону, открывая тёмный, пахнущий землей проём. Я поднял фонарь.

И увидел совершенно не то, что ожидал.

­­­_______________________________________________________________

Рассвет поднимался над рекой медленный, июльский, томный. Монастырь на холме стал розовый от первых лучей, купола горели сусальным золотом, и даже кресты, казалось, вот-вот запоют. Внизу, у самой воды, туман ещё держался, но уже редел, и в нём сыро блестела спина гнедого мерина. Кони — оба, сытые, гладкие — паслись на пожухлой траве, изредка всхрапывая. Коляска сиротливо кренилась на оглоблях.

Сашка лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в небо. В траве кто-то стрекотал, но ничего не шуршало и не ползало, а стрекотуны парня не волновали и он лениво жевал травинку.

Сначала он услышал топот — глухой, частый, земляной. Потом голоса, зычные, с присвистом. Потом уже увидел: из-за поворота, из облачка пыли, вынырнули всадники. Пятеро. Папахи, лампасы, винтовки за спиной — казачий разъезд, лихие и сонные с похмелья либо с ночного дозора.

Сашка сел не спеша, травинку выплюнул, но вставать не стал. Облокотился на локоть.

— Эй, православный! — окликнул передний, усатый, с нашивками вахмистра. — Ты чей такой? Чего разлёгся?

Кони казачьи, чуя отдыхающих меринов, запрядали ушами, но казаки поводья держали крепко.

— Здорово, ребятушки, — Сашка голос подал ленивый, спокойный, как у человека, которому бояться нечего. — Свои, свои, не бойтесь. Отдыхаю.

— Вижу, что отдыхаешь, — вахмистр окинул взглядом коляску, коней, траву примятую. — А почему коляска? Кони выпряжены? Барина, что ль куда повёз?

— Барина и повёз, — Сашка кряхтя поднялся, отряхнул штаны. — В обитель, — кивнул он на монастырь, что уже вовсю золотился на холме. — Матушку игуменью повидать, грехи замолить. У него, у барина, это самое… душа болит. Со вчерашнего дня ещё. Вот обещался к утру выйти. Солнце уже взошло, — Сашка показал рукой на светило, что только-только оторвалось от горизонта, огромное, малиновое. — Значит, небось, появится.