Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 54 – Татьяна Матуш

Серебряные глаза моргнули, выражая полное одобрение. Один ученый маньяк узнал другого… Из этого могла выйти чудесная история, но пока выходило полнейшее непотребство: карандаш цеплялся за какие-то корни или что там? Ловись, ловись рыбка, большая и маленькая…

Бог любит терпеливых и настойчивых. Карандаш, наконец, ушёл в щель, нитка зашуршала о край доски. Я медленно травил её, считая про себя. Пять сантиметров… десять… пятнадцать… пятьдесят… сто. Нитка вдруг провисла — сопротивление исчезло. Я чуть подал вперёд, карандаш, судя по всему, коснулся дна.

— Больше метра, — вслух отметил я. — Больше метра до пустоты. А это, Ксения Андреевна, вот ни разу не тайник… если, конечно, это не тайное захоронение. Вы скелетов боитесь?

Вот кто нас тянет за язык, а?

Я обернулся к девушке… она не отшатнулась, уже хорошо, но лицо было — ошеломленное. Глаза расширились настолько, что даже в полутьме я увидел белок вокруг радужки. Кончики губ дрогнули в усмешке, чуть более жёсткой, чем раньше:.

— Откуда же мне знать, господин Ангел, если я их ни разу не видела? Скелеты — это немного не то, что обычно окружает девушек.

Она чуть плотнее запахнула воротник, не от холода, а чтобы ладонью прикрыть шею. Там, где сумасшедше дергалась жилка. Аристократическая невозмутимость, прагматизм ученого, обычное человеческое волнение и тот дикий, почти детский азарт, который она прятала под маской насмешливости — это и есть настоящая Ксения? Та, которая смотрела на меня из глубины черного зеркала, и за которой я нырнул в водоворот времени?

Она побаивалась, конечно, но не так, чтобы, сломя голову, с визгом удрать по проходу. Скорее, была взволнована, её сердце сейчас билось быстрее моего. И она бы раньше умерла, чем призналась в этом вслух.

Я взял паузу, сделал вид, что проверяю крепления лопатки. А потом сказал, не оборачиваясь:

— По крайней мере, честно. Тогда закройте глаза и не дышите носом — сейчас я буду расширять проём. Тут могла завестись плесень, а ее споры хуже скелетов.

За моим плечом послышался её тихий, почти неслышный выдох — тот самый, который она задержала минуту назад. Она его наконец отпустила. Значит, справилась.

Я потянул нитку обратно. Карандаш показался на свет, сухой и чистый, лишь слегка припорошённый чем-то серым, похожим на пыль. Ни сырости, ни гнили.

— Ну что, — убрав карандаш, я взялся за лопатку уже иначе, более хватко, — теперь самое интересное.

Любопытство оказалось сильнее благоразумия — девушка тут же вытянула шею, пытаясь разглядеть, что в темноте делают мои руки.

На мой взгляд, зрелище было так себе, по шкале занимательности от одного до десяти где-то на троечку. Я начал аккуратно поддевать доску не за край, а чуть отступив, в том месте, где щель давала мне точку опоры. Лезвие лопатки вошло в стык между плахами плотно. Теперь главное было не дёргать, не спешить. Я нажал не вверх, а вбок, расширяя зазор по всей длине доски. Древесина застонала — долгим, низким, почти живым звуком. Где-то в глубине схрона отозвалось эхом, словно кто-то спал и недовольно повернулся на другой бок.

Повинуясь постепенному нажиму, доска раздражающе медленно отошла от соседней, слава богу, не с опасным треском, а с тем самым певучим, почти музыкальным звуком, какой издаёт виолончель, когда по ней проводят смычком. Я не вынимал её — просто сдвинул на полсантиметра, потом ещё на сантиметр. Между досками образовался просвет шириной в ладонь.