Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 83 – Татьяна Матуш

— А чего бы и нет? Ежели батюшка благословил, нам, сапогам, морду кривить грех. Батюшка плохого не сотворит…

Мы ошалело переглянулись. Идея была такой идиотской, что вполне могла прокатить на ура.

— Да ну… Какой из меня батюшка?

— Тощий, — признал ротмистр, ­— но Господь и не на такие чудеса способен.

— А борода?

— Приклеим. Лучше родной будет. Только — условие у меня, господин Ангел. И предупреждаю сразу: ежели откажешь… живым ты из этого дома может и выйдешь, но на своих ногах вряд ли. И игрушку отберу.

Изменился он так мгновенно и разительно, что смысл дошел не сразу. Я поднял глаза на смешного человека в халате, босого, с глупой сеточкой на волосах, с утра уже слегка поддатого… На меня в упор смотрели темные глаза опаснейшей твари под этим небом. Сильной. Уверенной. Наглой.

С большим опозданием до меня дошло, что тут я один против четверых, считая Сашка и его братьев-близнецов. Как до звонаря на колокольне.

— Что за условие-то?

Смородин прикрыл глаза и снова превратился в обычного человека, шарлатана от науки, интригана и карьериста.

— Игрушку дашь? На пять минут. Сразу верну, не хочу лишний раз в руки брать… как ты его в кармане таскать не боишься?

— А надо?

— Не помешало бы. Но тебя учить что мертвого лечить.

Я протянул складень, недоумевая, на что он мог понадобиться ротмистру. Снять копию с надписей? Занести в протокол? Поставить шулерскую метку?

Он взял, как берут отравленный ядом нож: двумя пальцами, стараясь не касаться острых краев. Поддел ногтем. Некоторое время смотрел неотрывно, я уж думал, что на этом и кончится, но нет. Установив складень на каминную полку, прямо посреди бокалов и тарелок, Смородин широко, истово перекрестился и заговорил… заговорил так, что я понял — для него в этот миг меня нет. Могу хоть ограбить, хоть зарезать, хоть весь дом вынести.

— Заступнице Усердная, Благоутробная Господа Мати, к Тебе прибегаю аз окаянный и паче всех человек грешнейший; вонми гласу моления моего и вопль мой и стенание услыши… о рабах Божих без вести сущих Николае, Афанасии, Петре, Василии…

В первый раз я так удивился что не сообразил. Но за молитвой Богородице последовало обращение к Николаю Чудотворцу о тех, кто сбился с дороги и пропал в пути, затем к святым Ксенофонту и Марии, и к Архангелу Гавриилу, с просьбой о помощи в скорейшем и чудесном нахождении потерявшихся людей. Имен было ровно семнадцать, все мужские, все крестильные. Никаких Сидоров, Тарасов и Сергеев — только Сергий, Исидор, Тарасий. Без фамилий, без должности, без статуса. Только крестильное имя… Бог знает своих.

Напутствие ротмистра и два рубля оказались волшебным средством. В здание старой тюрьмы в Коровниках я прошел как хорошо прогретый нож в кусок сливочного масла. Очень удачно штатного батюшки там как раз не было, уж несколько лет как.

Немолодой, кряжистый надзиратель шел впереди меня. Походка у него была слегка медвежья, таз отклячен, ноги чуть не успевали за телом и семенили, безбожно косолапя.

— А где ж отец Александр, — полюбопытствовал он, — обычно к мазурикам он сам приходит, за обязанность считает.

— В этот раз не смог, — коротко отозвался я. В рясе было неловко, от рыбьего клея подбородок немилосердно чесался. Чувствовал я себя как Дед Мороз на утреннике в детском садике.