Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 81 – Татьяна Матуш

Смородин, не глядя, махнул бокал. Кажется, уже далеко не первый. Пьяным он не выглядел, соображал отлично. Но и трезвым точно не был, судя по тому, как из него сыпались тайны следствия. Как сухой горох из вспоротого мешка:

— А его, прошение это, кхе-кхе… утеряли по дороге. Сколько Алиса за это дело денег отвалила, нам бы с тобой до конца жизни хватило в Коктебеле отдыхать. Найдут, конечно. Только когда уже поздно будет. Для Митька поздно.

— Но не для нас, — сообразил я.

— Давно тут? — тихо спросил я у старика.

— Третий день, — ответил он, не поднимая глаз от хлебных чёток. — А ты, видать, с утра взят? К обеду как раз поспел.

Обед. Слово прозвучало почти издевательски. В горле пересохло, в животе урчало — из Дербичево меня привезли голодным, а в погребе не кормили, дали только чай, а Сойкина каша уже и забылась.

— Кормят тут? — спросил я.

Старик усмехнулся в седые усы:

— Кормят… Два раза. В полдень и ввечеру. А чего дадут — от начальника зависит.

— В смысле?

— А в том смысле, что кормовые деньги — шесть копеек с рыла на день, — он покосился на меня. — Только доходят до нас не все. Пристав сначала отстегнёт долю себе, потом надзирателю, потом повару… а нам — что останется.

Он покрутил в пальцах один хлебный шарик, бросил в рот и принялся жевать медленно, с наслаждением, будто это был не чёрствый мякиш, а бифштекс.

— Ты бы, парень, поел, пока есть, — сказал он. — Денег-то с собой сколько?

Я промолчал. Денег у меня не было. После встречи с жандармами, которых привел Михаил — не постеснялись ни близкого начальства, ни меня, ни друг-друга, ни старой церкви, крест от которой высился над тропой: обчистили как луковицу. И тут же поделили на четверых, вслух сетуя, что у мазурика с собой, вот ведь беда, ни грошика не было, ни единой медной монетки… так и в бумаги запишем, что бедный был шаромыжник, в чем и душа держалась.

Денег этих я больше не увижу, даже если выстелю жалобами путь от села и до самого стольного града Петербурга.

— Ладно, — старик понял без слов. — Не хочешь — не говори. Но учти: на баланду казённую сильно не надейся. Хлеб дают, это да. А в щах — ну, вода и вода. Капусту если найдешь — считай, повезло.

— А мясо? — спросил я.

Старик посмотрел на меня как на дурачка.

— Мясо, — повторил он с каким-то даже уважением к моей наивности. — Ты, мил человек, где такое видел, чтобы арестантам мясо давали? В остроге, может, и есть по табели. А в участке — нет. Здесь на мясо денег не дают. Рыба — раз в неделю, и то если постараться. А так — баланда с постным маслом. Или горох размазня. Или каша… если кашей можно назвать то, что тут дают.

Он вздохнул, перебрал чётки и добавил тихо:

— Но терпимо. С голоду не помрёшь. А вот когда в «холодную» посадят — там не кормят совсем. Так, хлебца кинут и кружку воды. А сидеть можно сутки, а можно и трое.

Я слегка похолодел — не столько от его слов, сколько от того, как буднично он их произносил.

— А кто раздаёт? — спросил я.

— Повар из арестантов. Которого поставят. Только ты не обольщайся, — старик поднял наконец на меня глаза — мутные, с красными прожилками. — Кому он ложку пожирнее нальёт — тот свой. А новенькому — с того краю, где пожиже. Или сверху снял, тебе отлил. Главное — не зли его. Попроси вежливо. Скажи «спасибо», когда получишь. А на «тычки» не напрашивайся.