Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 86 – Татьяна Матуш

Ярик во все глаза уставился на человека, сидевшего за столом. Босого, в грубой холщовой рубахе, подпоясанной плетёным шнурком, и широких штанах из серой рогожи. Маскарад был так себе, на троечку: кисти рук, крупные, но без мозолей, под ногтями не было черноты; на загорелом лице — короткая борода, тронутая ранней сединой, и спокойные, чуть насмешливые глаза за простыми очками в металлической оправе… за кого бы не пытался себя выдать этот немолодой мужчина, но любому мало-мальски наблюдательному человеку было ясно что тут отметился полный курс университета и как бы не опыт преподавания.

Слесарная или столярная мастерская тут и рядом не пробегала.

— Ярослав, ты насмотрелся, наконец?

Из полутьмы показалась еще одна личность, молчаливая женщина в сером, она поставила перед своим гостем миску с гречневой кашей и так же тихо исчезла, не слушая благодарности.

— Игорь Афанасьевич, — студент, наконец, справился с приступом почтения, — я думал, что придет кто-то… ну, кто нибудь… эээ… моего уровня.

— А тут я в рогоже, как икона в окладе. И что делать прикажешь? Ждать подходящие уши, или Ванду позвать, путь переводит?

— Простите, — Ярик мотнул головой, — растерялся чутка. Только тут не мудрено, Игорь Афанасьевич. Я вот сейчас сказать должен важное, а язык не поворачивается. Потому что вы меня разом в желтый дом направите, а я туда не хочу.

— А ты что, себя Александром Македонским мыслишь? — Игорь Афанасьевич усмехнулся, сдвинул очки на лоб и взялся за ложку. — И как, скоро пойдешь Индию воевать?

— Да нет, до Индии пока не дошло, — Ярик выдохнул и даже позволил себе слабую улыбку. А потом заговорил, подбирая слова, будто камни на россыпи:

— Вот недавно… в журнале «Вокруг света» попалась мне одна вещь. Англичанин, сэр Уэллс написал рассказ «Аргонавты времени». Отсылка, стало быть, к известному эпосу… Там про некий механизм, который… время назад вертел. Ну, знаете, как пластинку на патефоне — назад крутануть. Вы его часом не читали?

Гость отложил ложку. Помолчал. Потом снял очки, протер их о край рубахи и надел снова — медленно, внимательно, словно примерял не стекла, а выражение лица.

— Читал, — сказал он спокойно. — И даже знаю, что ты сейчас спросишь. Но сначала ответь мне, Ярослав: ты случайно не начитался этого до дырок в голове? Или у тебя есть резон, кроме журнального?

Ярик не отвел взгляда:

— Есть. Но вы, Игорь Афанасьевич, так серьезно спрашиваете… как будто у вас тоже есть резон. Кроме эээ… литературного.

Граве невежливо фыркнул:

— Экий ты дипломат. У тебя, часом, Гирс, Николай Карлович, уроки не брал?

Ярик невольно покраснел. Сравнения уязвило в самое сердце. Министр иностранных дел в газетах мелькал исправно и слыл образцом уклончивости. Он никогда не говорил ни «да», ни «нет», а только: «было бы преждевременно», «не располагаем достаточными основаниями», «позволим себе воздержаться». И любой читатель знал: если написано «господин Гирс заявил», то дальше последует что-то бесконечно вежливое и абсолютно ни о чём.

— Не пыхти, Ярик. Да, резон есть. Но сначала я хотел бы услышать твой. Обещаю, шутить не буду даже по-доброму. Буду серьезен, как пономарь на отпевании.

— Ну, если как на отпевании… — Ярослав зажмурился и выпалил, как в воду шагнул, — есть такая штука. Профессор Смородин и Аркашка Пустоволов сделали, того самого Трубецкого, люди. Порадовали угнетателя.