Книга Кто вы, профессор Верещагин 1, страница 56 – Татьяна Матуш

— И он блестяще провалился, — покивал Шуваев, — бывает.

— Все не так просто, — упрямо проговорил Борисов, — эта шайка словно знала наперед каждый наш шаг.

— Ищите тайного осведомителя, неужели вас даже этому нужно учить?

— Если бы все было так просто, — штаб-ротмистр прищурился, — Андрей Владимирович, вы вправе не верить и поступать согласно вашим представлениям о моей работе и эээ… о жизни вообще…

Шуваев поднял глаза, острые, как штопальные шила.

— Я был там, в этой деревне и, понимая важность операции, руководил лично. Это всего лишь ощущение, которое к делу не подошьешь…

— Но?

— Осведомленность шайки о наших действиях выходила далеко за рамки того, что может предоставить информатор. Даже если этот информатор я сам. Несколько раз мне пришлось импровизировать, я менял план на ходу, но оппоненты узнавали об этом почти мгновенно. Голуби ночью не летают, телефона в этой Грабиловке сроду не бывало, а в яснознание я не верю.

Высокоблагородие чуть прикрыл глаза тяжелыми веками, Борисову сразу стало легче. И с интересом спросил:

— Как вы это себе объяснили?

— Есть три варианта…

— Целых три? Удивите меня, штаб-ротмистр. Мне вот пришел в голову только один.

Борисов пожал плечами:

— Первый: у меня раздвоение личности. Одна часть служит престолу, другая — преступной шайке князя. Мы обо всем договорились заранее и вовремя операции я вел свою партию, заранее согласованную с Ангелом. Или с кем-то выше. Второй: все мои люди куплены на корню. И третий — на шайку и правда кто-то работает. Но это не человек.

Если бы у Шуваева была искусственная челюсть — самое время ей упасть на пол. Вот только зубы у него были свои, хоть и пожелтевшие от табака.

— Это шутка? Нет⁈ Кто же это был по-вашему? Печальный демон, дух изгнанья?

— Сверхъестественное существо, — отрубил Борисов, — большего сказать не могу. Я с такими не сталкивался, и о его возможностях не осведомлен.

— И что же, вам выдать святой воды и серебряные пули? Или прикомандировать к вашей команде какого-нибудь батюшку?

— Не откажусь. Ни от чего, — так же спокойно, отчетливо проговорил Борисов. И глаз не отвел.

Солнечные лучи, пробравшись сквозь занавески из тонкого белого льна, уже давно разгоняли остатки ночной тьмы в светлой комнате. На огромном дубовом столе, покрытом белоснежной скатертью ручной работы, был уже сервирован завтрак, который мамА называла «легким», а Ксения подозревала тайный способ убийства путем злостного и ничем не прикрытого обжорства… о, разумеется, так грубо она никогда бы не выразилась… но мысленно-то можно?

Поутру, в полдевятого-девять, мамА уже выпили свой чай со сливками и белым хлебом — калачами или солеными бубликами. Сейчас предстояла обильная трапеза с чем-нибудь горячим и запросто даже мясным: битками, котлетами, оладьями, сырниками, яичницей, а часто и всем сразу…

Княгиня Татьяна Дмитриевна, женщина средних лет, в утреннем платье из шелка нежного голубого цвета, с тонким кружевом по линии пышной груди, сидела во главе стола. Для всех домочадцев это служило четким сигналом — глава семьи отбыл на службу.

От тонкостенной фарфоровой чашки с нежным расписным узором из синих цветов поднимался дивный запах свежесваренного кофе. Полные, но при этом удивительно изящные пальцы, в скромных кольцах, нежно обхватывали ручку чашки.