Книга Женщина для утех семьи Бэкхейм, страница 241 – Ефимия Летова

* * *

Новая жизнь захватила меня, как водоворот, но в чём-то все сложности и новшества действительно были к лучшему: не так много времени и сил оставалось на переживания и тревоги. А ещё — на сожаления. Особенно вот такими долгими зимними вечерами, когда я уже отвела свои занятия, чаще всего больше напоминавшие дружеские беседы и перепалки, нежели классические школьные уроки.

В Арлексе было около восьмидесяти детей, и ни один из них не мог похвастаться простой или счастливой судьбой. Узнавая кое-какие подробности их жизни от наставников, нянь и преподавателей, я порой чувствовала, что волосы дыбом встают. Внезапно оказалось, что то, что проделывал со мной отчим, далеко не самое страшное. Многие мои юные воспитанники, не только девочки, но и мальчики, пережили насилие со стороны взрослых, многие вообще не знали ничего другого, кроме насилия, побоев, боли, ненависти и голода. Большинство, оказавшись на пороге Арлекса, нуждались в лечении, иногда оно оказывалось бессильно перед следами застарелых побоев, ожогов и обморожений. Напуганные, обозлённые на весь мир, не знающие другой жизни, эти дети поначалу казались мне непробиваемыми камнями, засохшей глиной, из которой уже не вылепить ничего прекрасного, ничего живого. Порой в их поведении день за днём, фаза за фазой ничего не менялось к лучшему. Они дрались до крови, таскали с кухни еду, сквернословили и не желали учиться, лечиться, впитывать то животворное тепло, которое готовы были дать им взрослые, собранные под крышей Арлекса, к счастью, в большинстве своём гуманные и терпеливые люди. Но даже те немногие исключения, с которыми я столкнулась, те обиженные и обожженные, иногда снаружи, а чаще внутри дети, которые внезапно начинали улыбаться, задавать вопросы и играть в учителей и учеников, а не пьяных родителей и наказанных ими отпрысков, окрыляли, как оказалось, невероятно. Неожиданно оказалось, что я, тепличная изнеженная орхидея, могу справляться с самыми строптивыми из своих учеников: наверное, сказывался полученный на псарне гойдела Лихаэра опыт. Как и собаки, эти дети больше чувствовали, чем понимали. Приходя к ним, стоило отставить страх, неуверенность и притворство, страха они не прощали, как и заискивания, зато ценили прямоту и деловитость. Это оказалось вполне реальным, во всяком случае, для меня.

Я напрасно опасалась, что имеющихся знаний окажется недостаточно — их было даже с избытком. Никаких сложных задач этим детишкам не требовалось, самое главное было познакомить их с цифрами, научить арифметическим действиям и простейшему счёту, преодолевая неумение сосредоточиться на чём-либо, неусидчивость, а иногда и полнейший протест в отношении любого вмешательства посторонних взрослых в их маленькое устоявшееся бытие. День за днём я придумывала для них что-то новое, задачи, приближенные к их реальности, пытаясь заинтересовать, достучаться до сердцевины этих обиженных на целый мир «камушков».

Преподавателей в Арлексе было восемь, в том числе, разумеется, местный санктус, рассказывавший детям об Изначальном, небесном устройстве, Книге Истины и заповедях. Все, за исключением меня, конечно же, работали там как минимум года три. За громким названием «преподаватель словесности» скрывалась такая же простейшая — и одновременно невероятно сложная — задача: научить детей хотя бы читать и писать. Учебные классы располагались на первом этаже, на втором и третьем были жилые комнаты детей и ночных воспитателей, а у меня была комнатка в небольшой пристройке, где на первом этаже находилась кухня. Самук Грай, как и многие другие, непосредственно в приюте не проживал. В один из первых дней, когда я начала свой нелегкий преподавательский путь, я с ним и познакомилась. Урок закончился, проследив взглядом за выходящими за наставником из аудитории парами детьми и дождавшись, пока за ними закроется дверь, я обессиленно опустилась на пол и закрыла лицо руками. Если бы не благодарность к магистру Эйгону, сбежала бы немедленно. Даже самые младшие, шестилетние дети, которых язык не поворачивался назвать «малышами», изводили меня болтовнёй, выкриками и демонстративным нытьём, меня давно отвыкшую от мысли, что можно кому-то давать отпор. Я сидела на полу, обхватив ноги руками, чувствуя себя крошечным бесформенным комочком, слепленным из усталости и растерянности, когда дверь приоткрылась и в аудиторию заглянул светловолосый мужчина лет тридцати пяти, высокий, крепкий, широкоплечий. Увидев меня, он забавно округлил глаза светлые глаза.