Книга Женщина для утех семьи Бэкхейм, страница 244 – Ефимия Летова

Возможно, мой спутник в этот самый момент ждал от меня какого-то ответного шага. Возможно, я должна, просто обязана была его сделать. «Хочу свободу, работу, семью, детей» — говорила я магистру Эйгону. В этом ряду ничего не было сказано о любви. О том безумии, которое охватывало меня при виде, при приближении Авертера. Даже сейчас год спустя, я вздрагиваю, только проговорив про себя его имя. Но безумие хорошо в краткосрочной перспективе, здесь и сейчас, когда от вожделения немеют пальцы и менее всего думается о завтрашнем дне. И только.

Прошлое и будущее лежат на весах.

Я приподнимаюсь на цыпочки и касаюсь губ Самука, холодных после улицы, слегка обветренных, но всё равно мягких. Это правильно, так и должно быть. От него не пахнет так, как от Авертера и на вкус он совершенно другой, и это отлично, потому что я не хочу рисковать назвать чужое имя, именно сейчас в моей жизни всё идёт так, как надо — а раньше кувыркалось исключительно наперекосяк.

Двадцать восемь, умноженные на сорок шесть, дают одну тысячу двести восемьдесят восемь…

Гойдел Самук смотрит на меня расфокусированным туманным взглядом, ласкает восхищёнными глазами, а его руки — сильные и крепкие, под стать всей его фигуре, так надёжно сжимают одну мою ладонь, совершенно в них потерявшуюся. Уже год я не делила постель с мужчинами, и может быть, сейчас самое время. Стоит только позвать — он пойдёт за мной. Конечно, я из рук вон плохо разбираюсь в людях, но этот человек добр. Он меня не обидит, он…

— Спокойной ночи, — шепчу я, делая шаг назад, к лестнице, одновременно высвобождая ладонь. — До завтра.

Дверь за Самуком я на всякий случай запираю на ключ.

У себя в комнате я никак не могу уснуть. Ворочаюсь под тонким одеялом, но вовсе не от холода. Этот поцелуй разбудил во мне какую-то безумную маету. Надо было позвать его! Сейчас бы я не изнывала от тоски, неявных сожалений и отрывочных воспоминаний совсем о другом человеке.

Моя собственная ладонь скользит по щеке, шее, груди, спускается на живот. Когда-то я говорила, что хотела бы сделать такой же, как у него, рисунок: свернувшаяся в клубок безглазая змея, проглотившая свой собственный хвост. Может быть, рискнуть и сделать?

«Это очень больно», говорил Авертер. Но физическая боль лучше этой внезапно вспыхнувшей тоски по несбывшемуся.

Я поднялась с кровати, накинула на ночную сорочку шаль, прихватила свечу и спустилась вниз, на общую кухню. Где-то здесь, в самом верхнем шкафчике притаился пузатый графин с домашним ликёром нашей поварихи — густой жидкостью с резким пряным запахом и цветом топлёного серебра. Я забралась на небольшую табуретку, потянулась за напитком, которому сегодня полагалось стать спасением моей души — и замерла с протянутой рукой, внезапно почувствовав себя… собственной матерью. Почувствовав неусмиряемое желание успокоиться и забыть. Так легко прибегнуть к сторонним средствам, дарующим скорое забвение. Так легко… потом и не заметишь, как прошло одиннадцать лет.

Нет уж. Я решительно спрыгнула с табуретки, оставив графин на полке непотревоженным.

И в этот момент кто-то постучал в дверь.

Время было уже за полночь, и никаких гостей, да к тому же стучащихся не в главную дверь, рядом с которой кемарил совершенно не востребованный за последний год охранник, а в эту, черновую, для работников и слуг, не должно было быть. Я замерла, ругая свою бессонницу — останься я в комнате, вовсе бы не услышала никакого стука и хлопот бы сейчас не знала! Но теперь… Я зябко поёжилась, плотнее натянула шаль на грудь и медленно, бесшумно пошла по направлению к двери, не очень-то понимая, зачем. К счастью, она была закрыта на замок изнутри, а ведь я столько раз забывала это сделать, забыла бы и сегодня, если бы не Самук и моё противоречивое желание-нежелание его возвращения…