Книга Ты моя, лисица!, страница 60 – Влада Ясная

Потап уходит, хлопнув дверью. Психосоматика. Какая, на хер, психосоматика, когда он хирург, когда он каждый день режет живые тела, когда он Потап, мать его, Медведев? Он пьёт коньяк, но боль не уходит.

На работе он злой, сосредоточенный, почти не разговаривает с коллегами. Костя обходит его стороной, Зина тоже не суётся после истории с доносом. Только Жанна, когда они сталкиваются в коридоре, смотрит на него долгим взглядом и говорит:

— Ты себя в зеркало видел? Мешки под глазами, ходишь, как зомби. И шеей всё время крутишь, будто болит.

— Не твоё дело, – отвечает он, но внутри медведь подсказывает: может, она права. Может, надо к кому-то ещё сходить. Не к человеку – к оборотню.

Аркадий Степанович – старый хирург, ещё из тех, кто помнит времена, когда оборотни скрывались в лесах, а не в элитных клиниках. Он давно на пенсии, но иногда консультирует сложные случаи, потому что его нюх и чутьё до сих пор острее любого томографа. Потап звонит ему, договаривается о встрече, и вечером, после смены, едет к нему в старый дом на окраине Питера.

Аркадий Степанович встречает его на пороге. Он низкий, коренастый, с седой бородой и глазами, которые смотрят из-под густых бровей с прищуром, будто видят больше, чем положено.

— Проходи, Илья, – говорит он, пропуская Потапа в комнату, где пахнет травами и воском. – Рассказывай.

— Шея болит, – Потап садится на табурет, трогает основание черепа. – Ничего не помогает. Рентген, МРТ – всё чисто. Невролог говорит – психосоматика.

— Психосоматика, – хмыкает старик, обходя Потапа вокруг. – Может, и психосоматика. А может, и нет. Раздевайся до пояса.

Потап послушно снимает рубашку. Аркадий Степанович оглядывает его, потом кладёт ладони на плечи и закрывает глаза.

— Расскажи, когда началось, – говорит старик, не открывая глаз.

— Недели две назад. Сначала ерунда, а потом разболелось так, что я не могу голову повернуть.

— А до этого? Две недели назад – что случилось? Кого встретил? С кем расстался?

Потап молчит. Он знает, что случилось. Алиса уехала. Сын. Он остался один. Но он не может сказать это вслух, потому что это делает его слабым.

— Женщина ушла, – наконец выдавливает он. – С ребёнком.

— А-а-а, – старик открывает глаза и убирает руки. – Дело ясное, что дело тёмное. Ты знаешь, что такое метка истинности? – спрашивает он.

— Сказки, – Потап кривится. – Бабушкины сказки.

— А вот и нет, – старик вешает снимок на световой экран. – Видишь? Ничего нет. Но боль – есть. Потому что это не тело болит. Это душа.

Потап смотрит на снимок, потом на Аркадия Степановича, и в его глазах – скепсис, смешанный с тревогой.

— Метка истинности, – объясняет старик, – это когда один оборотень оставляет след на другом. Не зубами, не когтями, а чем-то глубже. Чаще всего – когда кусает в приступе страсти или ярости. Или когда защищает. И тогда у того, на ком метка, болит то место. Болит, пока не будет рядом тот, кто оставил метку.

— Бред, – Потап встаёт, натягивает рубашку. – Я хирург, я не верю в эту хрень.

— А ты проверь, – старик не обижается, только усмехается. – Подумай, кто тебя за шею кусал. Может, вспомнишь.

Потап выходит на улицу, садится в машину и долго сидит, глядя в лобовое стекло. Вспомнить. Он пытается вспомнить, но в его голове – тысячи поцелуев, укусов, царапин. Столько женщин, что он не помнит ни лиц, ни имён. И только одна, которая ушла, оставила след. Он трогает основание шеи, и в этот момент память подбрасывает картинку: Алиса сверху, её волосы падают на лицо, её зубы впиваются ему в плечо, а потом – в шею, когда он кончает. Она укусила его. Сильно, почти до крови. Он тогда зарычал от неожиданности, а она испугалась, что переборщила, и начала зализывать ранку. Он забыл об этом на следующий день. А она, может быть, помнила.