Книга Ты моя, лисица!, страница 61 – Влада Ясная

— Твою мать, – шепчет он, и внутри медведь, который выл и скрёбся, вдруг замолкает. Он понял. Это метка. Это его тело кричит об Алисе. Болит, пока она не вернётся. Или пока он не найдёт её.

* * *

Корпоративный праздник в честь двадцатипятилетия больницы проходит в актовом зале, который украсили воздушными шарами и бумажными гирляндами – дёшево, сердито, но главврач доволен. Потап появляется ровно к началу, потому что обещал быть, и потому что не прийти – значит привлечь лишнее внимание. Он надел свежую рубашку, причесался, даже побрился, но в зеркале видит чужое лицо – осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, будто не спал неделю. Он почти не спал. Только ворочался, вспоминал Алису, её запах, её голос, и боль в шее пульсировала в такт сердцу, не давая забыть.

Зал гудит голосами – человек сто, врачи, медсёстры, санитарки, администраторы. Все в нарядном, женщины в платьях, мужчины в пиджаках. Потап берёт с подноса бокал шампанского, делает глоток и чувствует, как пузырьки щекочут нёбо, но не приносят облегчения. Главврач, Геннадий Аркадьевич, выходит на сцену, произносит длинную речь про «верность долгу», «бессонные ночи», «лучших сотрудников». Потап улыбается, когда говорят о ветеранах, кивает, поднимает бокал, но улыбка не доходит до глаз – она застывает где-то в уголках губ, как маска, которую он забыл снять. Ему кажется, что все видят эту маску, что все знают: он здесь чужой.

Он оглядывает зал. Костя, интерн, сидит за дальним столиком и боится поднять глаза – Потап вчера накричал на него за неправильно заполненный протокол, и парень до сих пор краснеет при встрече. Жанна танцует с кем-то из анестезиологов, смеётся, запрокинув голову, и её платье блестит под светом ламп. Зина сидит через несколько столов, и её взгляд – липкий, злой – буравит Потапа. Она пьёт белое вино, и её щёки раскраснелись. Она не подходит к нему, и он рад этому. Ему не до неё.

На сцену выходит самодеятельность – медсёстры поют частушки, потом танцуют, и все хлопают, смеются, кто-то даже свистит. Потап допивает шампанское, берёт ещё одно, потом третье, но алкоголь не действует – он слишком напряжён, слишком сжат, как пружина. Внутри пустота, которую не заполнить ни вином, ни музыкой, ни чужими улыбками. Он отходит к окну, ставит бокал на подоконник и смотрит на парковку, где в темноте блестят капли дождя. Ему хочется уйти. Сейчас. Не прощаясь. Сесть в машину и ехать.

— …да, она такая, – вдруг слышит он за спиной разговор, который ведут двое мужчин у соседнего стола. Заведующий терапевтическим отделением – толстый, красномордый, с вечно потной лысиной – и завхоз, худой, с длинным носом, похожий на цаплю.

— Каждый месяц собирает чемодан и уезжает к маме, – продолжает терапевт. – В Вологду, к маме. И каждый раз я за ней, как пёс, бегаю. Прощения прошу, цветы таскаю.

— А ты не бегай, – советует завхоз, жуя бутерброд. – Пусть сидит, пока не надоест.

— А ребёнок? – вздыхает терапевт. – Ей же с ребёнком там тяжело. Мать помогает. Вот и ездит.

Потап замирает. Эти слова – «к маме», «ребёнок», «помогает» – врезаются в сознание, как скальпель. Он вдруг понимает то, что было так очевидно, но до чего он не мог додуматься. Конечно. Алиса уехала к маме. Куда ещё может податься женщина с новорождённым, без денег, без собственного жилья?