Книга Книжный в сердце Парижа, страница 57 – Лоренца Джентиле

Я хотела бы дать ей совет, но мне было десять лет, мне еще предстоял экзамен за пятый класс, на мне платье, которое я собиралась надеть на первое причастие, шерстяные носки и туфли без каблуков. Я никогда не была в России, и, наблюдая слабость моей тети, я чувствовала себя совсем ничтожной. Меня ужасала мысль, что в этом возрасте можно чувствовать такую растерянность. Все взрослые вокруг меня были похожи на моих родителей: они довольны жизнью, их кредо – испытывать чувство удовлетворения. Они считали, что, если тетя потерпела неудачу на литературном поприще, ей давно следовало бы отказаться от своих амбиций и смириться, – их слова долетали до меня, когда я подслушивала у двери спальни.

Теперь-то я знаю, что она никогда не смирится. Но как раз в тот момент, когда я тоже начала грустить, тетя радостно произнесла: «Я могу звучать трагично, но это не так. Увлечение придает жизни смысл, помогает чувствовать себя по-настоящему живым, это тот источник, из которого всегда можно испить. Поверь мне, лучше иметь пристрастие и не чувствовать себя достойным его, чем не иметь ничего и прожить скучную и банальную жизнь».

Я залпом выпила воду с мятой, а затем заявила, что мое пристрастие – это театр. Я хочу быть актрисой. Актрисой и кондитером или кондитером и актрисой – неважно. Я буду играть так же хорошо, как исполнительница роли Нины. И у меня тоже получится вызвать в тете такие сильные чувства.

Если понадобится, я смогу от всего отказаться. И я действительно в это верила. Когда рядом со мной Вивьен, все это казалось разумным.

— Однако! – воскликнула тетя. – Да ты крутая, Олива.

С тех пор каждый раз, когда она приезжала ко мне в гости, она водила меня в театр.

— Это немного похоже на то, что я сказал о Генри Миллере, – говорит Виктор.

Мы сидим на полу библиотеки, прислонившись спиной к деревянным скамейкам.

Я продолжаю размышлять о спектакле. Я отождествляю себя с Эстрагоном: ведь это я напрасно ожидаю тетю перед книжным магазином. И с Владимиром, который, как и я, надеется, хотя и сам того не признает, что в его жизни наконец произойдет что-то.

Дерево рядом с фонтаном расцветает. Розовые цветы, собравшись в гроздья, распустились, как будто договорились заранее. Но разве цветы, что были на вишне, были не белого цвета? Может, на самом деле это персиковое дерево?

«И что нам теперь делать?» – спрашивает Владимир.

«Ничего. Это более разумно», – отвечает Эстрагон.

Ничего. Но если в «Годо» время остановилось, то в моем мире уже наступил вечер понедельника. И я все еще здесь. В Париже.

— Может, спустимся к Сене? – спрашивает Виктор.

Я киваю, все равно сна у меня ни в одном глазу.

— Только не пялься на ногу Джона, как в прошлый раз, ладно? – советует он, пока мы спускаемся по лестнице. – Он хромает из-за несчастного случая, о котором не любит говорить.

Мы находим Джона на привычном месте, с бутылкой в одной руке и книгой – в другой, читающим при свете уличного фонаря.

— Давно не виделись, Виктор! – восклицает он, протягивая нам бутылку вина.

— Мы были на спектакле «В ожидании Годо».

— Ненавижу экзистенциалистов. Если вы позвоните Богу, он ответит. В крайнем случае мы могли бы поставить «В ожидании Мелани». Она уж точно никогда не придет. – Он поворачивается ко мне: – Как твоя тетя?