Книга Книжный в сердце Парижа, страница 55 – Лоренца Джентиле

— Меня зовут Одетта, – говорит она по-английски игривым тоном с сильным французским акцентом, предвещающим, что понять ее будет непросто.

— Одетта учится на втором, последнем, курсе «Лекок», – поясняет Юлия. – Это наша подруга.

Девушка отпускает микроавтобус, и мы идем дальше. Если я правильно поняла, Владимира и Эстрагона в сегодняшнем спектакле сыграют две актрисы – подруги Одетты.

— Так решила режиссер, потому что какая на самом деле разница, мужчины это или женщины? Они всего лишь загадка… человеческого существа, верно? – объясняет она.

— Наверное, ты хотела сказать «символическое выражение человеческого существа»? – поправляет Юлия.

— Именно. Существа в ожидании чего-то. Бога?

— В ожидании, что что-то произойдет. – Я сама удивляюсь, что произношу это вслух.

Одетта смотрит на меня, ожидая дальнейших пояснений, но я не знаю, что еще добавить. К счастью, на помощь приходит Юлия:

— Хорошо, что женщины тоже представлены в спектакле.

— Действительно. Это ритмичный выбор. – Одетта убежденно кивает.

— Удачный выбор, ты имела в виду.

Прямо у входа в театр мне звонит Бернардо. Даже не верится, что прошло уже три дня с момента нашего последнего разговора. Его голос кажется мне более звучным, а ломбардский акцент – еще более выраженным. Бернардо рассказывает мне о клиенте, пригласившем его в ближайшую субботу на вернисаж. Мы пойдем туда вместе, говорит он. А завтра утром он встретит меня на вокзале. И тут я понимаю: Бернардо не знает, что и сегодня вечером я не сяду на поезд. Он не в курсе просто потому, что я забыла ему об этом сообщить. Каким образом он мог себе представить, что вместо вокзала я отправлюсь на альтернативное представление «В ожидании Годо»?

— Все поезда переполнены из-за забастовки. – Я пытаюсь говорить спокойным голосом.

Я смотрю на движущихся передо мной людей. Виктор идет развалистой, нескладной походкой, то и дело оборачиваясь, чтобы удостовериться, что я рядом.

— Бернардо, жди меня в среду, – добавляю я.

Следует долгое молчание. Я пытаюсь предугадать его ответ, но мой разум буксует.

— Твои родители уже в курсе? – спрашивает он наконец.

Я говорю, что да.

Он, должно быть, задается вопросом, почему я ждала целый день, прежде чем сообщить ему, и я молюсь, чтобы он меня об этом не спросил. Потому что ответить мне нечего.

Всех зрителей одновременно запускают в зал в последнюю минуту. Занавес отсутствует. На сцене, залитой оранжевым светом, находится пальма и две девушки в купальниках – и больше ничего.

Двадцать лет назад, во время трансляции фильма «Леди Оскар», тетя выключила телевизор на самом интересном месте, заявив, что отвезет меня в театр. В тот вечер давали пьесу Чехова «Чайка». «Его произведения – переломный момент в мировой драматургии», – взволнованно объясняла тетя; пришло время и мне познакомиться с ними. Тогда у нее был русский период: она ходила в меховой шапке, пекла блины с икрой и читала только Анну Ахматову, Нину Берберову и Марину Цветаеву. Их книги были разбросаны по полу моей комнаты, которую я делила с тетей, когда она приезжала к нам в гости, – строгие обложки болотных и коричневых тонов, на которых чаще всего изображались длиннобородые мужчины в шубах и раздавленные горем женщины, сидящие в полутьме или при тусклом свете свечи.