Книга Магазинчик бесценных вещей, страница 47 – Лоренца Джентиле

«Ах, эта чудесная, душераздирающая красота созидания», – повторяла я себе, цитируя «Отелло» в интерпретации Пазолини^[26], которого нам показывала мама.

Мне так хотелось радоваться тому, что у меня уже было, но вместо этого ночами я мечтала улететь в бескрайний космос, а потом обернуться и посмотреть на далекую Землю, которая, как на том знаменитом снимке «Вояджера-1», Pale Blue Dot^[27], была всего лишь маленькой точкой. Все предстало бы в другом масштабе: дома бы превратились в спичечные коробки, дороги – в следы улитки, многоэтажки – в морковки в поле, а мои огромные проблемы – в детские игрушки.

Для моего отца астрономия была чем-то вроде инструкции по эксплуатации будущего, а для меня – поэтическим сборником. Кто стремится исследовать мир, не может считаться потерянным.

Я и по сей день размышляю о Вселенной и ее тайнах, когда у меня плохое настроение. Наша планета – это чудо, но никто, похоже, не обращает на это внимания. Мы – это нечто невероятное, практически невозможное, и мы принимаем себя как должное.

Интересно, моему соседу не дают спать похожие мысли? Я уже целый час слушаю его шаги над головой: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре. Пробую представить себе его перемещения. На кухне он открывает и закрывает холодильник и шкафчики, в туалете включает и выключает свет и откручивает и закручивает кран, а в гостиной, кажется, орудует чем-то тяжелым…

Пытаться снова заснуть бесполезно. Я встаю и, закутавшись в одеяло, иду в кабинет-мастерскую, стараясь не разбудить Эудженио.

Из ящика я достаю красивую бумагу для писем, которую мне подарила мама. «Если почувствуешь себя одиноко, – сказала она, протягивая мне ее на десятый день рождения, – напиши письмо и отправь куда-нибудь. Мы не одни, если нам есть что сказать». Это был один из самых чудесных подарков, что мне приходилось получать, один из немногих, потому что отец не верил в подарки и дома мы их почти не дарили. Бумага очень плотная, цвета слоновой кости, внизу каждого листа и на оборотной стороне конвертов акварелью нарисованы жирафы. В коробочке лежат листы и карточки двух разных форматов.

Я беру маленькую карточку, выуживаю из кармана перьевую ручку и сажусь писать. Закончив, я, все так же в одеяле, босиком, открываю дверь и поднимаюсь на этаж выше.

Свет на лестничной клетке оставляю выключенным – пусть будет темно. Не хочу, чтобы кто-нибудь меня увидел и принял за снежного человека или облако в носках с сердечками.

Из-под двери паренька сочится свет. Я наклоняюсь, поддерживая одеяло, чтобы оно не касалось пола, и просовываю записку в щель.

«Спать – значит расставаться с миром».

Х. Л. Борхес

Шаги прерываются. Я слышу, как записка шуршит по полу. С выпрыгивающим из груди сердцем жду, откроет ли он дверь. Но он не открывает. Он снова принимается шагать, в еще более напряженном ритме. Совершенно игнорируя мой совет.

Я часто заставала маму за прослушиванием музыки, на диване, с отсутствующим, блуждающим по комнате взглядом. Мне случалось напугать ее, когда она танцевала наедине с собой в полутьме, подняв руки и водя по воздуху тонкими пальцами. Она сливалась со светлой печальной мелодией и терялась в другом измерении. Я часто заставала ее за книгой: она так в них погружалась, что и не слышала, как я вхожу. Или за рисованием, или за рассматриванием какой-нибудь интересной штуковины, которую папа притащил домой. Я останавливалась на пороге и смотрела на нее, не отрывая глаз, – будто она была воздушным шариком, а я изо всех сил держала его за веревочку, чтобы не упустить. Когда она наконец меня замечала, то жестом подзывала к себе.