Книга Развод. 10 лет за измену, страница 90 – Ольга Гольдфайн

Парень не может стоять на месте, постоянно пританцовывает, переступая с ноги на ногу, дергает плечами, взмахивает руками. От его беспокойной энергии, от этого красного пятна, мечущегося перед глазами, мне становится не по себе.

Какая-то иррациональная тревога заставляет сделать шаг в сторону и перейти в другую очередь. Пусть она и длиннее, зато впереди — спокойная спина пожилой женщины в простом платке.

После исповеди мы все переходим в большой собор на утреннюю службу. А вечером… Вечером снова собираемся здесь, в этом маленьком, намоленном храме. На отчитку.

Теперь не протолкнуться. Люди стоят так плотно, что я чувствую чужое дыхание на своей щеке. Воздух густой, тяжелый от запахов пота, духов, шерстяной одежды и всеобщего, липкого страха.

Мой взгляд цепляется за двух женщин у стены. Норковые шубы в пол, кукольные, натянутые пластикой лица, неестественно длинные ресницы.

Мать и дочь, не иначе. Та, что помоложе, мертвой хваткой держит за руку мальчика лет восьми. Ребенок крутится, не может стоять на месте, что-то бормочет себе под нос.

— Вадик, успокойся! Вадик, помолчи! — только и дергает за руку мама.

— Хочу на улицу! Пусти, дура! — кричит сын.

Бабушка строго смотрит сверху:

— Мы отберем у тебя телефон, если не замолчишь!

Но Вадик продолжает истерить, обзывать мать и бабку, плеваться.

Наконец народ расступается и вперед проходит несколько батюшек и монахов. Начинается служба.

Мне не видно, что происходит впереди, у алтаря, но я отчетливо слышу страшные звуки, перекрикивающие голос священника.

Какая-то женщина начинает громко лаять. Еще одна воет, подражая волкам. Кто-то истерично смеется на весь храм, выкрикивает ругательства.

У меня в животе разгорается огненный комок. Печет так, что терпеть невозможно. Обхватываю живот руками, сгибаюсь пополам, готовая упасть. Силы внезапно закончились.

Рядом стоящая бабушка подхватывает меня под руку и тащит к стене. Достает из сумки небольшую фляжку из белого пластика. Отвинчивает крышку-стаканчик и наливает в нее воды:

— На, выпей, святая водичка, сейчас легче станет.

Делаю несколько глотков вкусной, прохладной воды и пожар успокаивается. Разгибаюсь, не веря, что помогло.

— Ты с собой водичку носи. Набери в источнике, который в беседке, и как прихватывает, так пей.

— Спасибо, — хрипло благодарю старушку.

И в этот момент взглядом выдергиваю из толпы шокирующую картинку. Дорого одетая молодая женщина держит на руках выгибающегося, словно гусеница, мальчика. Вадим закатил глаза и вертится так, будто его жарят на сковородке. Бабушка пытается удержать ноги, которыми он пинается. Ребенок локтем заезжает бабушке в лицо, разбивая нос, и кричит грубым мужским басом:

— Пустите, твари! Убью! Всех убью!

У меня волосы на голове встают дыбом. Поворачиваюсь к старушке:

— Что с ним?

— Так бесноватый! Вишь, сколько силы в нем?

— А женщины, которые впереди кричат?

— Так то кликуши. Тоже одержимые.

Мне это слово ни о чем не говорит, и я медленно пробираюсь к выходу. Страх сковал каждую мышцу, воздуха не хватает, в храме душно от такого количества людей.

Время становится вязким, как сироп, и я не помню, сколько продолжается служба. Но мужественно стою позади толпы, читая про себя молитвы.

Перед сном вычитываю каноны, ночью почти не сплю, утром снова открываю молитвослов.