Книга Верну тебя, бывшая жена, страница 69 – Лена Голд

Я никогда не видела Арслана плачущим. Никогда.

Он всегда был скалой. Непробиваемой, холодной, надежной. Он мог быть жестким, мог быть резким, мог закрыться так, что никто не мог до него достучаться. Но плачущим — никогда. Даже в ту ночь, когда мы расставались, когда я уходила — он стоял, стиснув зубы, с каменным лицом, и ни одна слеза не скатилась по его щеке.

Я думала, он не умеет. Думала, что-то сломано внутри него, какой-то механизм, отвечающий за живые, настоящие чувства. Думала, что его любовь — это контроль, сила и умение держать удар, но не умение плакать над спящей дочерью или целовать ее в макушку со слезами на глазах.

Я ошибалась.

Сейчас, глядя на его безумно усталое лицо — осунувшееся, заострившееся, с тенями под глазами, которые не скрыть ничем — я понимаю: он плакал все это время. Просто не при мне. Не при ком-либо. Может, тишине, машине, в пустой квартире, когда никто не видел. Он копил, сдерживал, а сейчас, когда дочь в его руках, когда она живая, теплая — плотину прорвало.

А я не могу остаться равнодушной. Потому что я не вижу в нем врага, предателя, или того, кто ударил меня, а потом вышвырнул из своей жизни, как ненужную вещь.

Я вижу отца, который прошел через ад, чтобы вернуть своего ребенка. Вижу человека, который, возможно, тоже ошибался. Который тоже любил — так, как умел. Который сейчас сидит, обнимает нашу дочь и плачет, потому что боялся, что никогда больше ее не увидит.

Я не ненависть или же обиду. Чувствую что-то гораздо сложное. Что-то, чему не могу дать имя. Может быть, это остатки той самой любви, которую я пыталась убить в себе все эти месяцы. Может, простое человеческое сострадание. А может быть — понимание, что мы оба прошли через один и тот же ад. Просто каждый своим путем.

Ариша поворачивается ко мне, счастливая, разрумянившаяся.

— Мама! Папа пришел!

— Я вижу, — звучит хрипло, внутри дрожит. — Я вижу, доченька.

Арслан поднимает на меня красные, влажные глаза. Он не вытирает слезы. Не отворачивается.

Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, смогу ли простить, забыть… Смогу ли снова доверять. Я ничего не знаю.

Столько времени я проклинала его, обвиняла во всех грехах. Но сейчас… По непонятной мне причине… Смягчилась. Не испытываю ничего подобного, что было раньше.

— Папа, ты же больше не уйдешь, — спрашивает Ариша, касаясь маленькой ладошкой лица своего отца.

— Не уйду, малыш. Никогда. Обещаю.

Замечаю Диану сразу, как только она выходит из дома. В тусклом, желтом свете она выглядит чужой — слишком хрупкой и потерянной. Направляется ко мне медленно, будто каждое движение дается с трудом. Я понимаю это состояние. Когда тело еще работает, но внутри все уже давно сдалось.

Рауф замолкает на полуслове, проследив за моим взглядом. Я киваю ему — все, разговор окончен. Продолжим потом, когда будет возможность. Он уходит, и я остаюсь один. Делаю последнюю затяжку, чувствуя, как никотин обжигает горло, и, выкинув окурок с силой затаптываю бычок. Хочется раздавить что-то большее. Чью-то глотку, ложь, чье-то прошлое, которое мы никак не можем похоронить.

Иду к ней. Каждый шаг — через силу. Потому что не знаю, что скажу. Что я могу сказать женщине, муж которой сжег себя заживо, чтобы спасти мою дочь? Что я могу предложить, кроме чудовищной, неподъемной правды?