Книга Никому не говори, страница 105 – Марина Зимняя

Я стараюсь не думать об этом, отец умер для меня в тот момент, когда я поняла, что у меня больше нет матери. Теперь у меня есть взрослый ребенок и пожилая женщина с давлением, надорванным сердцем и повышенным сахаром.

Герман через пару недель пойдет топтать сапоги. Я виделась с ним один раз, выпросила у бабушки адрес и съездила к нему в лечебницу. На территорию меня не пустили, мы пообщались через забор. Герман совсем не похож на себя прежнего. Он стал очень худым, неестественно длинношеим. Ему никогда не шла короткая стрижка, он был подстрижен почти под ноль, от этого казался совсем не симпатичным, даже отталкивающим и слегка пугающим. Он сделал вид, что рад меня видеть, пытался шутить, спросил, почему я не принесла ему, чего-нибудь вкусного. А я бы принесла, но бабушка сказала, что передачки там запрещены. Мне стало стыдно, что я пришла с пустыми руками, разговор у нас совсем не клеился. Брат делал вид, что он не против пойти послужить, попросил, успокоить по этому поводу маму, не волноваться о нем и больше не приходить. Отец должен сам забрать его из клиники и Герман решил, что родителям лучше не пересекаться.

— Что ты предлагаешь? Я уверена это пройдет… — заламывая руки бабушка смотрит на меня с надеждой. — Ей нужны положительные эмоции. Все будет хорошо, я же присматриваю за ней.

Бабушка наотрез отказалась вести маму в больницу. Я и сама не в восторге от этой перспективы, меньше всего мне хотелось бы, чтобы все узнали, что моя мать шизофреничка. Все считают, что моя мать обыкновенная алкоголичка, пусть считают так дальше.

Я открыла глаза, еще до того, как поняла, что именно не так. Сердце ударилось об грудную клетку тяжелым камнем. Ступни опустились на прикроватный коврик, его мелкий ворс был не мягким, а почему-то колючим и жестким. Пять шагов до двери, тихий скрип петель, семь шагов по коридору, из бабушкиной спальни доносится тихое сопенье, еще пять шагов, холодная ручка маминой двери обжигает пальцы могильным холодом. Одеяло откинуто в сторону, простыня смята. Холодная. Будто ее давно здесь нет. Мамины тапочки стоят у кровати ровно, как по линейке. Махровый халат висит на спинке стула. Сердце ударилось об ребра еще несколько раз и затихло…

Метнулась к прихожей. Дверь на улицу приоткрыта. Глухая и беззвёздная ночь дышит выстуженным октябрьским дыханием. В голове не паника. Паника — это роскошь, которую отныне я не могу себе позволить.

— Мама! Мама! — мой голос звучит приглушенно и хрипло. Волосы ветром рвет в сторону. Они хлещут по лицу как тяжелые, мокрые веревки. — Мама! — голова поворачивается несколько раз, направо, налево.

Куда? В какую сторону она пошла?

Я не бегу по холодной подмёрзшей земле, я лечу, не ощущая под босыми ногами острых граней мелкого гравия.

— Мама! — я кручусь вокруг собственной оси на перекрестке. Срываюсь в улицу, добегаю до тупика и несусь обратно. Ветер раскачивает ветви деревьев. Приглушенный свет редких фонарей плывет, тени бесятся и ломаются. В ушах свист, сквозь этот свист я слышу собственное дыхание — рваное, всхлипывающее, без слез. Слезы придут потом.

— Мама! Мама! — голос срывается, ветер крадет звук, разрывая его в клочья. Сердце бьется в висках, в горле, в кончиках пальцев.

Что если я ее не найду? Что если она ушла в лес, к озеру, к трассе?