Книга Никому не говори, страница 104 – Марина Зимняя

— Мы отмечали последний звонок на речке. Ездили на Белую косу. Евкин сарафан унесло течением. Ее не пустили бы в автобус в купальнике, — иронично выгнув брови, Колхозник смотрел на меня со снисхождением.

Его спокойный голос и нарисованная на лице усмешка, действовали на меня как красная тряпка на быка. Внутри крутился настоящий торнадо.

— Ты единственный, кто мог дать ей свою одежду⁉ — взвизгнула я и чуть было не захлопнула ладонью рот, но вовремя одумалась и попыталась состряпать на лице надменное спокойствие. Это было бесполезно. Дурацкий вопрос буквально сочился ревностью. А я выглядела настоящей дурой.

Колхозник оттолкнулся спиной от стены, уперся локтями в колени, потер ладонями лицо:

— Вот нахера мне все это? — пробормотал себе под нос, тяжело вздохнув. — Тебе ведь шестнадцать, верно? — поднял на меня глаза.

Я стояла посреди комнаты и хлопала глазами. Спазм перехвативший горло парализовал меня всю.

— Так какого хера ты ведешь себя как семиклассница? — поднявшись в полный рост, навис надо мной.

— Вали! — толкнула его в грудь. — Выметайся! — снова толкнула его. Он даже не пошатнулся, зато перехватил в воздухе мои кисти.

— Сколько? — он держал мои руки, заставляя меня отклоняться назад. — Сколько тебе нужно времени, чтобы принять тот факт, что я тебе нравлюсь⁉

— Проваливай! — процедила сквозь зубы, истерично втягивая носом воздух, пытаясь не разрыдаться.

— Знаешь, я, пожалуй, подожду… пока ты хоть немного повзрослеешь. Ревность — это прикольно конечно, но не тогда, когда она доходит до абсурда.

— Вали! И не смей приходить сюда. Даже в сторону мою не смотри… — кричала я, закусив губу, содрогаясь от немого рыдания.

Две недели спустя

Безвыходных ситуаций не бывает, так говорит тот, кто никогда не попадал в капкан. Не в тот капкан, в который попадают звери, у них по крайней мере, есть шанс из него выбраться, пусть даже они лишатся из-за этого лап. Судьба уготовила мне другой капкан и мне из него не выбраться никогда. Этот капкан не щелкает сталью, он не оставляет кровавых следов на снегу. Он захлопывается внутри, медленно, как дверь склепа.

Мама сидит на кухне и смотрит в одну точку на обоях. Она уже не спрашивает который час, не собирается за Германом в садик, не вспоминает своего отца, которого уже нет в живых, но она считает иначе. Она не помнит, что я ее дочь. Впрочем, как и через раз узнает свою собственную мать. Иногда она зовет меня именем своей школьной подруги. Иногда просит меня присмотреть за ее маленьким сыном, пока она сбегает в магазин, чтобы купить чего-нибудь к чаю. Она тут же забывает об этой просьбе и подскочив с места, начинает сдирать с окна, кажущиеся ей грязными шторы, порывается перегладить белье, вывалив на пол из шкафа стопы бабушкиных простыней и пододеяльников. Мама не в себе вторую неделю…

— С этим нужно, что-то делать, — осторожно прикрываю дверь в бабушкину комнату. На ней давно нет лица, она похудела, осунулась и состарилась лет не десять.

— Джерри, это просто затянувшаяся депрессия.

— Ба, я боюсь… Я боюсь, что она сделает с собой что-нибудь.

Она совсем не говорит об отце. Может она его забыла? А если вспомнит. Если вспомнит, то нас ждет катастрофа. Информация о том, что у отца недавно родился сын, ранила маму, но не убила. Думаю, она была в курсе наличия у него второй семьи. Контрольный выстрел нас ждал чуть позже, когда отец сообщил, что намерен продать нашу квартиру, отправить Германа в армию, а меня забрать к себе. С последним пунктиком вышла неувязка, его новая жена оказалась сильно против присутствия в ее семье трудного подростка, и папа сразу сменил риторику. Он пообещал купить мне на совершеннолетие маленькую квартиру студию и оплатить обучение в университете, в который я поступлю после окончания школы.