Книга Спорим, ты сдашься первой?, страница 73 – Анна Измайлова

Я училась не убегать при первом страхе. Оказалось, любовь — когда оба остаются достаточно близко, чтобы лечить друг друга.

Через три месяца врач разрешил Артему выйти на лед. Через четыре — легкие броски. Через пять — часть тренировок с командой. Через шесть — первый официальный матч после операции.

Финал университетского кубка перенесли из-за серии организационных проблем, и судьба, видимо, решила устроить драматургию лучше Марии Павловны: Артем успел восстановиться как раз к решающей игре.

— Я не буду играть весь матч, — сказал он утром.

Мы стояли на кухне. Он был уже в спортивном костюме команды, волосы влажные после душа, лицо собранное.

Я мазала ему тост арахисовой пастой.

— Ты не будешь играть весь матч, — повторила я.

— Да... Вера.

— Что?

— Я люблю тебя.

Я замолчала, он смотрел серьезно, а потом улыбнулся.

— Это лучший способ остановить мой инструктаж.

Я ткнула в его сторону ножом для масла.

— Используешь любовь как тактический прием?

— Только в критических ситуациях.

— Негодяй.

— Твой.

Я протянула ему тост.

— Ешь.

Он взял тост, но вместо того чтобы откусить, наклонился и поцеловал меня.

— Придешь? — спросил он.

Я подняла бровь.

— Ты правда спрашиваешь?

— Нет. Просто хочу услышать.

— Приду.

— В моем худи?

— Это уже мое худи.

Он ушел на матч, а я осталась на кухне одна и вдруг вспомнила наш первый день.

Пельмени, его голая грудь и мой справочник по биохимии.

Его наглая улыбка.

«Ты кто?»

«Почему ты голый?»

Если бы тогда кто-то сказал мне, что через несколько месяцев я буду стоять на этой же кухне, мазать ему тосты перед финалом и бояться за него так, будто он часть меня, я бы, наверное, вызвала санитаров или администратора.

Хотя администратор уже однажды разрушил мою жизнь и, как ни странно, сделал мне самый лучший подарок.

* * *

Арена была забита.

Я пришла с Лерой за сорок минут до начала, но половина трибун уже ревела, гудела, махала флагами и снимала все на телефоны.

Лера несла два стакана кофе и пакет попкорна.

— Я морально готова страдать, — объявила она. — Если он забьет, я могу заплакать.

— Ты плачешь даже над рекламой корма для котят.

— Там котенок нашел дом!

— Конечно.

Мы сели на привычное место сбоку. То самое, где я когда-то пыталась делать вид, что пришла наблюдать за хоккеем как социальным феноменом.

Смешно.

Теперь я сидела в темно-синем худи Артема с его фамилией на спине и понимала, что никакой социальной теорией это не прикрыть.

Я пришла к нему.

Перед выходом команды я получила сообщение.

Артем:

Ты здесь?

Я улыбнулась.

Я:

Нет. Это галлюцинация в твоем худи.

И убрала телефон. На лед вышли команды.

Шум ударил сразу.

Свет.

Музыка.

Крики.

Фамилии игроков объявляли по громкой связи. Когда назвали Артема, арена взорвалась.

— Номер семь, капитан команды, Артем Воронцов!

Он выехал на лед и я снова на секунду забыла, что умею дышать.

Черная форма, шлем под мышкой, влажные от разминки волосы. Чуть напряженное плечо, но движения уже почти прежние — собранные, быстрые, сильные.

Он поднял голову, нашел меня.

Как всегда.

Сквозь шум, людей, свет, расстояние.

Первый период был осторожным. Каждый его поворот, каждое столкновение, каждое резкое движение плечом били по моим нервам..

Артем играл умно, не лез туда, куда раньше полез бы головой вперед.