Книга Славгород, страница 126 – Софа Вернер

Из приезжих в зале находится только Демина. Виноватая, бледная и трясущаяся; ее, по сравнению с Гришей, даже жальче, потому что на невиновную дуру как снежный ком налипают все смертные грехи, которые нашлись в законодательстве Славгорода, и все – по ее в том числе вине.

«Готовься, готовься, готовься», – умоляет себя Гриша, потому что не дура, но виновная – в чем-то; кому-то и что-то должная. Она убеждает себя, что все решится на счет три, и принуждает размеренно дышать. Раз – вдох, выдох – решительно смотрит вперед себя, на судью; та просит подняться. Та же, что судила Мальву – отягчающих не вешала, даже не дала пожизненный срок. Где она оставила Анваровские четки? Дома? Потеряла? Еще у Волкова в подвале? Сколько прошло времени?

Два – вдох, задержка, выдох – судья зачитывает приговор, но не цитирует положения статей. Все объединяет под единым, самым тяжелым из возможных правонарушений, но говорит неторопливо, словно жует все слова. По рядам сидящих в зале бежит шепот сплетни.

И, наконец, три – но уже вместо вдоха всхлип, вместо выдоха звучный стон отрицания и гнетущей ноющей боли. Нога затекает, немеет, и бедро колет ножами по кругу – глаза закрывает, чтобы стерпеть, а вместо темноты под веками: проволока колючая, СИЗО, Альберт в темной камере, кумачовые транспаранты, падающие с крыш, – и разочарованное Ильянино лицо, пылающее гневом.

— Требования стороны обвинения суд удовлетворяет. – Судье некомфортно, она нервно сглатывает и посматривает на кого-то, сидящего в дальнем ряду, оттуда получает решительный кивок. – Избранная мера пресечения по уголовному делу Григории Рыковой…

Бравая стражница лет восемнадцати от роду переминается нервно с ноги на ногу, косясь в решетчатое окно. Гриша не видит, чего она пугается, но холкой чувствует надвигающуюся низким туманом угрозу. И это чувство даже не связано с приговором – увы, случаются вещи страшнее смерти одного существа. Она с трудом делает шаг вперед к прутьям ограды, и левый конвоир уже рвется бить ее по рукам – любой бы противился такому исходу, – но Гриша только выглядывает на проблеск улицы, охваченной чистым весенним алтайским солнцем.

Судья медлит и не зря. Ее глаза запинаются о последние строчки, дописанные секретарем в протокол заседания от руки наспех. «Кому принадлежат этот почерк, эти иссиня-черные чернила?» – Так искажено вечно спокойное, большое, крупное круглое лицо большой справедливой судьи. Словно разделяя волнение своей старшей подруги, взбудораженный парень, первый завидевший происходящее за окном, выходит из Гришиного поля зрения и позволяет ей через заляпанные стекла хорошенько рассмотреть: забор, ограждающий суд, и пестрые лица всех тех, кто не приглянулся ей на РЁВских уличных течениях, но кто без труда вспомнился ей сейчас. Проститутки в меховых жилетках, наркоманы с транспарантами, которые дрожат в трясущихся от ломки руках, страдающие от вирусов кошачьей эпидемии с перемотанными лицами – типично уничтожаемая и унижаемая сила. Рядом с ними – учителя, продавцы универмага, в витрине которого торчит заммэровский автомобиль, многочисленные студенты со впалыми от голодной юности щеками – иллюзия стабильной действительности, остаток городской жизни. На улице, на обманчивом ярком мартовском морозе – все и всё, как забытое и пролитое, как оставленное и задвинутое. Досрочный Гришин подарок на день смерти.