Книга Славгород, страница 54 – Софа Вернер

— Скорее всего, не поможет.

— Почему? – как разочарованная девочка тянет она в ответ. Слова его она пока что не осознала до конца.

— Она ведь не хочет избавляться от боли. Это видно по глазам. Свой выход она уже нашла. Просто не мешай.

Гриша встречает вернувшуюся Иллю понуро, ерзает на месте и распрямляется, морщась. Поспать бы хоть уже на полу. Ее матрас с детства набит соломой, диван – дешевым поролоном, а подушки третьесортным пером самых лысых гусей. И она, конечно, не жалуется. Ильяна же почти всегда получает все самое для себя лучшее. И тоже не жалуется.

В розово-фиолетовом свете ламп для растений обе они выглядят болезненно и зловеще.

— Мы можем идти? – Гриша спрашивает это неуверенно, словно ей могут запретить. А ведь могут. Ильяна очень хищно цепляется за возможность приказать не двигаться, чтобы она не могла уйти от разговора.

Все слипается воедино. Закрытая граница еще громче щелкнула замком. Отец сцепился с контрабандистами из-за своих старых нерешенных недомолвок. Кто же останется крайним? Кто будет страдать? Гриша. Такие, как она. Те, кого Ильяна решительно спасает от назревающей катастрофы. Те, кто может и не хотеть быть спасенным.

— Слабачка, – констатирует Ильяна, разочарованно вздыхая. Голос ломается под натиском гнева. – Я бы ни за что не сдалась. Я бы сбегала, я бы рвалась, я бы всем глотки перегрызла. А ты – серьезно сидела на цепи, как последняя собака?

— Так я и есть собака. – Гриша улыбается натужно, клацая зубами. Злые слова всегда вытягивают даже из самого глубокого забытья. – Я тебя разорву, не нарывайся.

— Ты-то? И ладно! У меня нет времени тут возиться! – Она с размаха бросает невостребованное «лекарство» ей под ноги. – Есть и другие дела, понятно? Нет, конечно, ты думаешь, что я только за тобой и таскаюсь…

— Ну иди. – Рыкова кивает в сторону выхода. Здесь их прекрасно слышит хозяин сада, но он занят розами – и, возможно, рад этой перепалке. В споре всегда рождается истина. – Чего ты стоишь, революционерка? Памятник Ленину сам по себе не рухнет.

Кошачьи когти заточенные и царапают собственные ладони в сжатых кулаках. Гриша хрустит ноющей шеей, словно разминается.

— Я тебе жизнь облегчить хочу. Чтобы тебе больно не было. Это плохо разве?

— Я тебя не прошу. – И все же Гриша поднимает дар, небрежно брошенный на пол. – Есть и более достойные помощи.

— Неужели тебе совсем плевать, что будет с миром, когда тебя не станет?

Ошибочно полагать, что смертники не думают о жизни после своей. Наоборот, Гриша регулярно представляет этот яркий рассвет. Для нее вполне очевидно, что без такой, как она, помехи, все кругом расцветет. Она всего лишь перевернутая страница истории – если Гриши не станет, эта теплица никуда не денется. И Ильяна, и другие люди в ней останутся. А комнатушка общажная и стул служебный по-прежнему будут стоять на своих местах в этом городе, который все еще останется закрыт.

— Мне больно, Илль. Просто больно.

Кажется, она впервые говорит даже сама себе об этом вслух.

— Что это значит? Какая это боль?

— Я думаю… – Она поджимает пересохшие губы и тяжело сглатывает, набираясь сил для фразы подлиннее. – Без меня не станет не лучше и не хуже. Все будет так же. Я просто не хочу мучительно ждать конца. И уж тем более не хочу… никаких надежд.