Онлайн книга «Светлее дня»
|
Талвиаки хотел сказать: нельзя домовиху одну оставлять, в глаза-то ей посмотри! Но Константин Иваныч уже сам догадался. Взял домовиху на руки, прижал к себе, грея, и крикнул: — Сашенька! Принеси-ка в сени чаю погорячей! Талвиаки и сам согрелся, пока топил баню. Стопочкой уложил в печи уголь, поджёг, пошептал, чтоб поскорее разгоралось, разогревалось. Крепко запахло дубовыми листьями, запаренными травами: ромашкой, таволгой. Чёрной смородины бы хорошо от озноба… В баню домовиху внесла уже Александра Ивановна. Руки у неё были заняты, она только чмокнула Талвиаки в макушку, быстро ласково посмотрела, ни о чём не спрашивая. Сняло, как рукой, усталость, силы вернулись – а сколько потратил-то, чтоб баню затопить поскорее, чтоб домовиху до дома дотащить. И все чёрные мысли о том, кто домовиху до такого довёл, ушли. Тишина осталась внутри и свет. Талвиаки тихонько вышел, сел на лавку в предбаннике. Разглядывал травяные венки, рассеянно улыбался… А потом закрутился привычный день, и он почти позабыл домовиху. Скот, калики[4] – тому сапоги достань, этому за таблетками сбегай, – оберег для Александры Ивановны от дурного глаза… Круг возле дома, опять же, кто, кроме домового, проверит? Неглубокий ровчик, узенький, с пол-ладони, но, во-первых, дом-то огромный, а во-вторых – внутри сначала куделя[5], потом рябина с листьями, потом мох, угли, брусника, сверху дёрн, потом снег. Всё с толком, всё нашёптанное. Одному, чай, нелегко за такой защитой ухаживать – пока строил, едва не надорвался, Константин Иваныч еле вы́ходил. Но, с другой стороны, как таких хозяев без защиты оставить? Во-первых, сами надорвутся запросто, если не подсобить. Во-вторых, а если кто тёмный пожалует? Впустят ведь, добрые души, и не заметят. А потом пиши пропало. В общем, пока проверил, что заговор не истлел, что стена не пала, – подвыдохся. Сидел потом с сушками на крыльце, глядел на чужие дома, на окна, на увалы, на далёкий снег. Потом вымел клеть, помог Константину Иванычу затопить большую печь. Перебрал травы, с соседским Доброй сбегал за закваской к Ковшику на другой конец посёлка. Поставил горшок на воронец[6] и принялся скрести пол у себя в каморке. Скрёб, мурлыкая «Колыбельку»: — Ходит ветер у реки, между брёвен угольки. Перетряс в чулане кужонки[7] с мукой, крупой, мёдом. — Каждый радостный часок сохраню в твой туесок. Растоплю звездой очаг, сяду люлечку качать… Натолок кирпичной крошки – оттирать кастрюли. На веранде, где калики собирались, поставил самовар: солнце пошло на закат, мороз крепчал – как пить дать, вот-вот кого принесёт. — Ходит ветер за рекой, между брёвен угольки… Проветрил одеяла. Взбил подушки. Дошёл до строк: — Ветру я скажу: не вой, спит в светёлке домовой, не шуми из-за реки… – и вспомнил. Внутри защемило: как она там? Жива хоть? И как так забыл-то, вот голова окаянная… Бросил скребок и побежал к Константину Иванычу. …Домовиха отогрелась, наелась сырников со сметаной. Глянула на Талвиаки испуганно-благодарно, прижалась к Александре Ивановне и тут же задремала. — Не расспрашивай её, – тихонько попросила хозяйка. Талвиаки кивнул, погасил лампу. Домовиха раскинула во сне руки, мутный свет из окна лежал на её лице. Шевелились голые ветки, и лёд под окном рассеивал солнце. |