Книга Светлее дня, страница 90 – Ирина Родионова, Дарина Стрельченко, Ольга Цветкова, и др.

Александра Ивановна вздохнула; зашелестели её серёжки.

— Зато сколько домовых у тебя перебывало.

— Перебывало! – горько воскликнул он. – Разве я этим заниматься должен? Я сам – домовой, я за домом должен следить, а не за каликами, да юродивыми, да пришлыми. А они идут, идут – нате!

Александра Ивановна снова вздохнула. Талвиаки почудилось на мгновенье, что кругом весна: серёжки у неё звенели совсем как берёзовые.

— Ты ведь помогаешь им. Скольким ты лучше сделал…

— А что делать, если приходят общипанные, оборванные? Бросать?

— Вот и Костя так говорит, – кивнула хозяйка. – Про людей. Что делать? Не бросать же. И ты не бросаешь, когда к тебе идут.

— А почему? – в отчаянии спросил Талвиаки. – Почему не бросаю? Не моё ведь дело!

— Потому что любишь.

— Люблю? – вытаращился Талвиаки. – Это вы людей любите, Александра Ивановна, вы с Константином Иванычем. Любить – людское дело.

— Любить – дело каждого, – задумчиво ответила хозяйка.

Долго молчали. Слышно было, как гудят поезда.

— А ещё, – тихо сказал Талвиаки – не удержал, вырвалось, – боюсь, что Константин Иваныч на меня злобу держит. Что я дом забросил. Что с сородичами вожусь.

— Константин Иваныч, – хозяйка тихонько засмеялась, провела ладонью по его соломенным волосам, – наоборот, попросил меня, чтоб я тебе сказала: он ничуть не против. Он рад. Для него, понимаешь, это как будто кто-то дело его продолжает.

Талвиаки поднял голову; глаза у Александры Ивановны были синие-синие.

* * *

На излёте зимы – по утрам уже звенела ледяная вода и кричали свиристели – из лесу, по рыхлому снегу, вышел домовой. Косматый, опухший, в сшитой из шкур шубе. Почти не говорил, только сопел, рычал, жалобно посвистывал иногда. Когда Талвиаки завёл его в сени (к «домовой» комнате пристроили отдельные сенцы) и снял с него шкуры – завоняло кислым мякишем, немытым телом.

— Как тебя звать-то?

Домовой не ответил. Грузно опустился на лавку, свесил голову. Талвиаки заметил глубокую рану и рубец на скуле.

— Умываться-то будешь?

Домовой посмотрел мутным тяжёлым взглядом. Когда начал умываться, в бадью закапала кровь. На боку была свежая рана, не запёкшаяся. На неё налипли шерсть и белёсые нитки – видимо, пытался остановить кровь паутиной.

Осмотрев рану, Талвиаки пошёл за Константином Иванычем – в одиночку такое было не одолеть. Но тот, как назло, уехал провожать гостей до станции. Гудка ещё не было, значит, поезд в город не отошёл; значит, вернётся хозяин только часа через три в лучшем случае.

— Придётся нам самим, Альва, – сказала Александра Ивановна. Отложила вязание, вымыла руки, вытерла о чистое полотенце. Талвиаки с болью отметил, что и не помнит, когда его менял в последний раз. Александра Ивановна сама повесила чистое, новенькое.

Вынула из буфета коробочку с лекарствами.

— Большая рана?

— Большая.

Оторвала чистый холст. Протянула Талвиаки:

— На-ка.

Слабо улыбнулась. И он улыбнулся тоже – из-под бровей, быстро-быстро. Тут же спрятал глаза.

— Ну, пойдём смотреть на твоего странника.

Александра Ивановна ласково обратилась к домовому, узнала, что звать его Донником. Принялась осторожно снимать лохмотья с раны. Донник вздрагивал от прикосновений, втягивал воздух, как будто всхлипывал.

— Потерпи немножко. Альва, принеси ветчину из погреба…