Книга Десять погребальных нот, страница 103 – Ирина Голунцова

С трудом уговорив себя разлепить веки и пошевелиться, Хань Цзишэ не сразу сообразил, что происходит. Находясь под открытым небом, он заметил множество людей, некоторые из которых лежали на пыльных циновках или кусках ткани, не переставая стонать от боли.

— Брат Хань! Брат Хань, ты очнулся, брат Хань?

От звонкого знакомого голоса у Хань Цзишэ ещё сильнее заболела голова, отчего он нахмурился и прикрыл ухо ладонью. Нань Гуацзы расценил его пробуждение как добрый знак. Ухватив его за плечо и сжав так крепко, что Хань Цзишэ окончательно проснулся от столь болезненной хватки, Нань Гуацзы преисполнился радостью, от которой у него на ресницах проступили слезинки, напоминающие капли дождя на цветах груши^[101]. Выглядело, признаться, весьма смущающе и неуместно. Они ведь не настолько близки, чтобы рыдать из-за счастливого воссоединения.

Однако у Хань Цзишэ просто не нашлось сил, чтобы выразить недовольство, он покосился на тонкие пальцы, продолжавшие держать его за плечо, а затем осторожно убрал их.

— Что ты тут делаешь? – прохрипел Хань Цзишэ.

Стоило открыть рот, как на языке сразу появился отвратительный привкус пепла и горечь палёной плоти. Хань Цзишэ скривился, захотелось поскорее сплюнуть эту мерзость или запить водой, но обстановка не располагала к подобным капризам.

— Прости, брат Хань, – видимо, восприняв на свой счёт его недовольство, пробормотал Нань Гуацзы. Правда, его раскаяние длилось недолго. – Но я так переживал! Когда ты не вернулся вечером, я решил отправиться на поиски. Увидев, что творится на площади, чуть сам не угодил в беду, пришлось убегать от каких-то людей, решивших, что я чей-то беглый слуга, раз красив лицом. А потом этот пожар… и поднятый шум…

Сникнув, Нань Гуацзы так сильно опечалился, что Хань Цзишэ невольно испытал угрызения совести. Он совсем не думал о Нань Гуацзы, как тот поведёт себя в сложившихся обстоятельствах. Этот парнишка был его ровесником, но в глазах Хань Цзишэ выглядел намного младше из-за своего капризного характера. Однако страх не помешал ему выйти одному в город и совершить рискованный поход по злачным местам в попытке отыскать товарища.

Нань Гуацзы поставил его на первое место, в отличие от Го Бао, пожелавшего найти Тянь Цзе, которого и знал-то от силы несколько недель. Как бы Хань Цзишэ ни пытался оправдать или понять Го Бао, колючая обида щипала изнутри и не позволяла так просто отпустить ситуацию.

— У тебя что-то болит, брат Хань? – заметив его унылый вид, осторожно поинтересовался Нань Гуацзы.

Наверное, проявление любого вида заботы для Хань Цзишэ являлось чем-то из ряда вон выходящим; он рос в семье, где объятия были редкостью. Даже отец, несмотря на их тёплые отношения, нечасто обнимал его, не трепал по волосам, не хлопал по плечу. Даже когда у Хань Цзишэ в детстве что-то болело, он не брал мальчика на руки, лишь помогал дойти до кровати, а затем звал няню или свою супругу. Просто говорил, что всё будет хорошо, если он выпьет лекарство и проявит сыновье послушание.

Хань Сюань пусть и не баловал сына объятиями, но относился к нему со всей возможной заботой и пониманием. Чего нельзя сказать о матери, которая будто задалась целью сделать из него дрессированную собаку, а не воспитать человека.

— Помоги мне сесть, – попросил Хань Цзишэ.