Книга Десять погребальных нот, страница 132 – Ирина Голунцова

Хотя не исключено, что и вправду тронулся.

Хань Цзишэ просыпался несколько раз, однако ему не хватало сил даже подумать о том, что нужно открыть глаза и осмотреться. Тело превратилось в иссушенный кусок плоти, которому не требовались ни вода, ни уход; он словно застыл во времени, как мошка в окаменевшей смоле.

С трудом верилось, что пытки подошли к концу. Или, как называл их Нань Гуацзы, дар, преображение. Во что он пытался переродить его, Хань Цзишэ едва ли понимал, а сейчас и подавно понятия не имел, что с ним стало, что ему довелось приобрести, а что потерять.

После попыток, которым он потерял счёт, сон наконец-то ослабил свои объятия, позволяя Хань Цзишэ осознать себя в реальности. Голова казалась неподъёмной, тело гудело и ныло от бесконечных судорог, которые ему пришлось пережить, и только странное тепло, циркулирующее внутри вместе с кровью, помогало быстрее прийти в себя.

Задаваться вопросом, сколько прошло времени, Хань Цзишэ пока не торопился. Мысли с трудом цеплялись одна за другую, пока он пытался разлепить веки и отбиться от навязчивых объятий сна. Хватит лежать безвольным куском мяса. Собравшись с духом, Хань Цзишэ заставил себя перевернуться на бок, а затем и на живот, чтобы, опираясь о предплечья, приподняться с кана.

С кана… Опухшие веки не позволяли сразу открыть глаза, но в приглушённом свете бумажного фонаря Хань Цзишэ увидел перед собой подушку и матрас, который, на удивление, оказался довольно мягким и чистым. В нос уже не ударяла сырость, отдающая гнилью и землёй, в какой-то степени Хань Цзишэ испытывал чувство некоторого комфорта, но что-то его смущало. Но что – этого он не мог понять.

Наверное, за время его раздумий сгорела бы половина палочки благовоний. Он уставился на свои запястья, освобождённые от деревянных колодок. Не осталось даже красных следов, кожа зажила, словно и не было никаких увечий.

Хотелось бы знать, как Нань Гуацзы удалось снять с него колодки, ведь у Хань И, которой сломали хребет во время одного из испытаний, они никуда не исчезли после оживления. Но это уже казалось не столь важным.

С трудом сев на кане, Хань Цзишэ осмотрелся – всё тот же мрачный интерьер, только теперь его окружали деревянные стены, а не холодный камень промозглой пещеры. Вместо импровизированного алтаря из десятков оплавленных свечей скромную, чистую комнату освещал одинокий фонарик, обтянутый бумагой. Словно загипнотезированный, наблюдая за рассеянным светом и слушая лишь звон в голове без единой мысли, Хань Цзишэ довольно долго разрывался между желанием упасть обратно в постель и выйти из комнаты.

Решив, что хватит потакать своим слабостям, он рывком поднялся с кана и тут же рухнул на пол, больно ударившись коленями. Закряхтев и скривившись, Хань Цзишэ невольно подумал, что в таком измотанном состоянии его способен поразить даже слабый ветер^[121], так что не стоило и думать о побеге. Его если не нагонят, то он сам свернёт себе шею, банально запутавшись в своих ногах.

Найдя на столе сложенный нижний халат, Хань Цзишэ накинул его на плечи, чтобы не разгуливать с голым торсом. И только когда тонкая хлопковая ткань коснулась тела, он обратил внимание на чёрные узоры татуировок, покрывающие его от груди до живота. Осторожно прощупав их подушечками пальцев, Хань Цзишэ лишь устало выдохнул. Он ничего не чувствовал – ни злости, ни страха, ни обеспокоенности. Минувший кошмар опустошил его не только физически, но и морально, поэтому он покинул свои покои, оставив ненужные переживания.