Книга Десять погребальных нот, страница 138 – Ирина Голунцова

Может, их группа попала в Диюй только потому, что они ханьцы^[128]? Было бы весьма неловко попасть в ад, каким его представляют народы Пакистана.

Но в какой бы ад он ни попал… наверное, это было бы оправданное решение со стороны всевышних сил. Пусть Хань И и корила себя за то, что именно из-за неё и Го Бао его затянуло в Диюй, Хань Цзишэ не нашёл в себе смелости признаться ей. Он, как и его родители, многое скрывал от Хань И и особенно от дедушки с бабушкой, чтобы не разочаровывать их.

Хань Цзишэ никогда не был прилежным сыном. Из-за того, что отец много работал и редко уделял ему время в детстве, Хань Цзишэ постоянно устраивал выходки, чтобы привлечь внимание. Пусть потом отец и стал брать его в походы, а затем и в экспедиции, навёрстывая упущенное, это не помогло исправить его трудный характер.

Любым способом привлекать внимание, становиться центром любви окружающих – вот чего с детства не хватало Хань Цзишэ. А всех, кто пытался сиять ярче него, он гасил, невзирая на последствия. Если быть задирой ещё не считалось преступлением, то после окончания школы у него окончательно сорвало голову. А после смерти отца у Хань Цзишэ и вовсе стёрлась грань дозволенного, отчего Го Бао пришлось нанимать ему хороших адвокатов, чтобы избежать громкого судебного разбирательства.

Хань Цзишэ упрямо хотел, чтобы Хань И помогла ему выбраться из передряги, но Го Бао тогда так рассвирепел, что у Хань Цзишэ, похоже, впервые открылись глаза на положение дел. Хань И не менее тяжело переживала утрату Хань Сюаня, на неё давили работа и семья, а из громких криков Го Бао он понял не только, что тот как-то слишком рьяно её защищает – явно не как просто друг или знакомый. Хань И приходилось наступать себе на горло, решая некоторые дела компании, и, если на её шею повесить ещё непутёвого племянника, она могла и вовсе не выдержать.

Можно ли сказать, что после этого Хань Цзишэ перестал жарить себя, словно жир в светильнике^[129]? Не совсем. Чтобы добиваться своего, он стал вести себя умнее, прибегая не к прямой конфронтации, а к метким словам и чужим рукам. Он стал погружаться в дела компании, налаживать отношения с дедом, чтобы учиться у него ведению дел, а главное – использованию людей в своих целях. Добился ли Хань Цзишэ успехов? Трудно сказать, ведь в итоге он оказался в Диюе, а не в отдельном кабинете на двадцатом этаже офиса, в котором находилась компания его семьи.

Наверное, дед бы им даже гордился: потомок рода Хань стал чиновником в Диюе.

«Ага. Только из-за того, что ему скормили чужую душу, а потом он блевал опарышами», – невесело думал Хань Цзишэ, не первый час ворочаясь на кане под тонким полупрозрачным балдахином, защищавшим его от комаров. Подумать только, эти мелкие паразиты умудрились обосноваться даже в Диюе!

После разговора с Нань Гуацзы у берега моря Хань Цзишэ не стало лучше. Стоило ему переступить порог сыхэюаня, как вернулась слабость, а к горлу вновь подступила тошнота. К счастью, он больше не выплёвывал личинки, чего нельзя сказать о дурной крови, которая запачкала весь пол у кана. Мелкие духи убирали всё, что из него выходило, приносили воду и отвары, которые Хань Цзишэ заглатывал, словно измученный жаждой путник. Вряд ли Нань Гуацзы желал его убить после всего, что сделал.