Книга Вершины и пропасти, страница 197 – Софья Ролдугина

И всё-таки он – по давней привычке – не может упустить случая щёлкнуть зазнаек из цеха по носу.

Уже месяц как по всей Шимре шепчутся о том, что в семье мастеров-северян одна из младших дочерей оказалась кимортом. Семейству предложили отдать её в услужение цеху, как всегда поступали с инородцами, но оно, ослеплённое гордыней, отказалось: мол, подождём лучше, когда у нашей девочки появится достойный её таланта учитель. Конечно, в цехе только посмеивались: кто возьмёт к себе замарашку? Да и не дело это, считали они, уступать какому-то северянину…

Девочку Алаойш ещё не видел, но считал забавным взять её в ученицы и воспитать в обход цеха.

Если, конечно, успеет до сброса.

В доме Сой-рон его встречают радушно. Предлагают не только чай и пресные закуски, но и драгоценное раймовое вино… Глава семьи лебезит; это настолько противно, что Алаойш уже решает было отказаться от прежнего плана и выбрать на сей раз сторону цеха, когда замечает вдруг за сдвинутой ширмой девчонку.

У неё кудрявые рыжие волосы, которые, верно, и вовсе не знали ещё расчёски, и огромные серо-голубые глаза.

И смотрит она, не отрываясь… а потом вдруг говорит:

– Сияешь, как солнце.

У Алаойша ёкает сердце в груди.

«Похоже, судьба».

– И тебе что, не страшно?

– Нет, – серьёзно мотает головой рыжая. И добавляет жалобно: – Ты, пожалуйста, свети.

…свети.

Алаойш ощутил прикосновение – к груди, нет, к самому сердцу – и глубоко вздохнул, открывая глаза.

Камень памяти сиял ровным, ярким, тёплым солнечным светом… и это ощущалось очень правильно.

Так, как всегда должно было быть.

Чуть поодаль на песке валялся меч, богато изукрашенный, но с трещиной в клинке. Алар столько носил его, но так и не признал; Алаойш узнал тотчас же, потому что север исходил вдоль и поперёк, то есть изваяний Брайны повидал достаточно.

В том числе тех, которые сохранились на самом дальнем севере, у Белых гор, и которые воздвигли ещё при её жизни.

— Значит, Брайна потеряла, – произнёс он, поднимая меч и прилаживая его к разошедшимся ножнам на поясе. – А я нашёл. Ну, теперь он, стало быть, мой.

О том, что довелось потерять ему, Алаойш старался не думать.

Грудь до сих пор терзало призрачной, жгучей болью, но теперь, с высоты опыта, он понимал, что такой исход был неизбежен. Спутник ведь и впрямь обладал разумом – и приспосабливался… а ещё хорошо чувствовал слабость эстры и стремился занять своё место в минуты опасности. Он был как лекарство, по злой иронии обретшее подобие воли и сознания, однако исполнявший свою задачу даже во вред тому, кого должен был бы исцелить.

А простой эстра без помощи спутника никак не мог бы противостоять атаке, сродни той, которая пришла со стороны войска Радхаба.

— Что ж, горевать буду потом, – произнёс Алаойш, запрещая себе думать – и вспоминать. – А пока у меня есть дело; есть обещание.

Он обернулся на запад, готовый, если понадобится, идти в одиночку против всего войска… а потом застыл, потому что ощутил под песками биение жизни.

«Рейна жива?»

Дюны, точно откликаясь на мысль, задрожали, разомкнулись. Сперва наружу выскочила голова тхарга на длинной шее – облезлая, рябая; затем тяжело поднялась Мэв, стряхивая песок, и помогла выбраться Рейне. Алаойш обернулся – аккурат в тот момент, когда другая дюна рассыпалась на две стороны, выпуская наружу Тайру, бледную, но живую.