Книга Opus 1, страница 168 – Евгения Сафонова

— Да. Говорил. – Помолчав, он коротко коснулся губами её губ. – Сыграешь мне?

Ева, помедлив, села. Потянулась за Дерозе, думая о том, о чём предпочла бы не думать.

Она хотела, но не могла забыть давнишние презрительные слова о «мёртвых прелестях». Хотела, но не могла не гадать, каково ему касаться ледяной кожи, обнимать чистую, благоуханную, холодную куклу. Были Герберту действительно приятны эти проявления нежности – или он просто боялся её обидеть?.. С одной стороны, полномерная приязнь при её текущем состоянии была бы странной – и попахивала теми интерпретациями истории Белоснежки, где на поцелуй с девой в гробу (пускай и красивейшей на свете) прекрасного принца толкнули вкусы даже более специфические, чем у достопочтенного господина Грея (не Дориана). С другой – Еве очень не хотелось чувствовать себя… ущербной. Какой, по-хорошему, она и являлась.

Герберт наверняка не хуже её понимал, как бы ранила её демонстрация брезгливости с его стороны. Даже если и правда её испытывал.

— Я не делаю того, чего сам не желаю, – послышалось с кровати, пока Ева устраивалась на стуле, выпрошенном у Эльена несколько дней назад. – Если вздумала переживать из-за всяких глупостей.

Дерозе замер между коленей, когда девушка невольно повернула голову.

— Ты что, ещё и телепатией балуешься на досуге?

— Не тебе же одной быть проницательной. – Герберт сидел на постели, прислонив затылок к деревянному изголовью, и глядел на неё с лёгкой необидной насмешкой. – У тебя всё читается в глазах. Если только ты не стараешься что-то скрыть.

«…я прочёл вину в его глазах…»

— Ты ведь не сдавал Айрес отца Миракла?

Вопрос вырвался импульсивно. В первую очередь потому, что он вот уже несколько дней очень хотел вырваться – и сейчас, воспользовавшись Евиным раздраем, наконец решился.

Ева пожалела об этом, едва увидела, как изменилось лицо Герберта, возвращая в его глаза голубой лёд.

— А ты как думаешь?

Ева не могла похвастаться слухом столь же тонким, как у Гертруды. И всё же расслышала другой вопрос, скрывавшийся за этим:

«Так ты тоже можешь от меня отвернуться?..»

— Нет, – без раздумий ответила она. На оба вопроса разом, сжимая смычок напряжёнными пальцами опущенной руки. – Ты не предал бы его. Я в это не верю.

Герберт долго изучал взглядом её черты, выискивая ложь, притаившуюся в уголках глаз или изгибе губ.

Не находя.

— Я и не предавал.

Когда Герберт заговорил вновь, в глаза и голос его вернулась жизнь. А вместе с ней – то, что помешало Еве с облегчением выдохнуть «я и не сомневалась»: печаль, слишком глубокая для простого сожаления о напрасной размолвке.

То, что Ева и сама назвала бы виной.

— Это был не я, – добавил Герберт тихо – так звучит пианиссимо на струне под сурдиной. – Это была моя клятва.

Она лишь нахмурилась непонимающе. Наверное, потому что сложно было высказать вслух вопросы, ещё больше бередившие его рану, за минувшие годы так и не затянувшуюся.

— Я принёс Айрес клятву вассала. Магическую. Когда мне было пять. – Это Герберт произнёс уже в полный голос – спокойно, почти буднично. – Я тогда даже не понимал толком, что делаю. И не боялся, ведь об этом просила моя милая, любимая тётя Айри.

В лице не проявилось ни капли сарказма, который подразумевали слова. И Ева на миг испытала жгучее желание встретиться с Её Величеством Айрес – прямо сейчас, – чтобы всё-таки ознакомить её с методами испанской инквизиции.