Книга Белая королева, страница 142 – Евгения Сафонова

На чужбине я повидал многое. И даже сейчас не хочу вспоминать увиденное.

Война явила мне свой истинный лик. Под маской героизма и благородства я обнаружил гниющую плоть и кровь, обагряющую землю. Людей, превращённых в безликое мясо. Предательства. Кровь. Ошибки тех, кто отправлял нас в бой, цена каждой из которых – жизни. Тела, через которые я перешагивал, чтобы не стать одним из них. Тела, в которые я превращал людей в форме другого цвета. Смерть невинных и виновных. Кровь. Холод. Голод. Мародёрство. Насилие. Снова кровь.

Пока я бежал в бой под рёв пушек и гибельный салют мушкетов, под боевые кличи, приказы командиров и стоны умирающих, я знал одно: сейчас я могу умереть на чужой земле, сражаясь за чужие идеалы по чужой воле. И после меня в мире не останется ничего, кроме чернил на бумажных листах.

Порой я думал, что останусь на тех полях, немой, бездыханный. Должен был остаться. Хотел остаться – особенно иными ночами, вспоминая отца, и мать, и всё, что мне открыл твой дар.

Меня хранили твоё обещание и твой поцелуй, звездой горящий у меня на лбу.

Мы победили. Только вот, вернувшись в особняк среди роз, я не чувствовал себя победителем.

Когда после войны я взял в руки гитару, мне мерещилось, что я пачкаю её кровью.

Когда я попытался напеть первый слог, его заглушил пороховой дым, солёный вкус которого я ощущал во рту.

Когда я прислушивался к звукам струн, я слышал хор свистящих пуль и агонию тех, кому не повезло так, как мне.

Я казался себе одним из тех, кто остался там, на кровавых полях. Но если другие лежали там в своих телах, я оставил там душу.

Женщина, убившая моих родителей, встретила меня как героя. Моя сестра и невеста плакала, сжимая меня в объятиях. А я смотрел на неё, на её слёзы, которые когда-то могли ранить и тронуть меня, и не чувствовал ничего.

На конюшне старик, побивавший жену и детей, радушно меня приветствовал, но моя кошка пропала. Почти сразу, как я ушёл, так мне сказали. Этого почти никто не заметил.

Когда я спросил об этом у сестры, она ответила: «У меня забрали тебя. Ты думал, мне будет дело до какой-то кошки?»

Сестра, конечно, не понимала, что со мной происходит. Я пытался рассказать ей, открыть ей глаза на всё, что узнал, как пытался ещё до войны. И всякий раз она смотрела на меня так, словно я покрывался шерстью и отращивал клыки.

Я умолкал, не желая смущать её покой. Рушить её собственный мир, где я всё ещё был осиротевшим мальчиком под её крылом, где не было ни тебя, ни полей сражений, ни печальных открытий о мире и природе людей, окружавших меня. Где все мои злые мысли были деянием твоих рук. Где ничего не изменилось с тех пор, как мы были детьми.

Чем чаще я умолкал, тем больше её незнание, нежелание – а может, неспособность – открыть глаза раздражали меня.

Наверное, тогда я и понял, что жду лишь одного. Когда настанут первые холода. Когда я вновь увижу тебя.

Небо превратилось в календарь, по которому я отсчитывал смену голубых и чёрных листов. Чем быстрее, тем лучше. Я жил одной лишь мечтой, одной только надеждой.

Наконец, в один из вечеров, который мы с сестрой коротали в её покоях, снова играя в то, что ничего не изменилось, я увидел иней на окнах.

Я уже знал, что испрошу у тебя. Утверждая своё право на это, я высказал сестре всё – узнанное, услышанное, подсмотренное в чужих душах. О том, что мир порочен по самой своей сути. О том, что мы обречены на страдания с момента рождения. О том, что воистину невинных не бывает, каждая истина не является абсолютной, а справедливости не существует.