Книга Белая королева, страница 62 – Евгения Сафонова

Я отвернулась от тебя. Под ноги мои стелилась тропа, уводившая в лес, и я зашагала по ней не оглядываясь.

Я не знала, что будет, если я собьюсь с пути или в лесу стемнеет раньше, чем я выберусь из него (как быстро твари, живущие во тьме, доберутся до меня?). Я слишком хотела скорее оказаться дома – и вдали от тебя.

Лес исполнил моё желание, как всегда делал это твой Дом.

Прежние деревья, обесцвеченные, с полинялой листвой, сменились на выбеленные зимой. Вечно пасмурное небо уступило место другому: фиолетовому, со звёздами, чьи имена я знала с детства, – светилами мира людей.

Я вышла на большую дорогу, когда в небе показалась луна, вид которой едва не заставил меня плакать.

Я всё же расплакалась, когда поняла: лес, откуда я вышла, – лес моего детства, отделённый от деревни рекой с каменным мостом. А по ту сторону сияют огни домов, один из которых – мой.

Входную дверь не успели запереть на ночь. Она скрипнула, когда я вошла и снег, налипший на подошвы моих туфель, белыми стружками осыпался на пол.

Старший брат первым выглянул узнать, кого принесла нелёгкая. Он встретил меня недоверчиво округлившимися глазами и странным выражением на лице – выражением, которое в последующие дни я видела на лицах братьев и сестёр не раз. После были и крики радости, и объятия, и расспросы, но всё это опередило чувство, что я не сразу сумела распознать.

Лишь позже, сидя на цепи в каменной клетке, я осознала, чем оно было.

Досадой.

Я помню галдёж, который окружил меня, как только к брату присоединились остальные домочадцы. Тепло скромного очага – он не шёл ни в какое сравнение с камином в твоём замке, но всё же прогонял холод, засевший в моих костях. Сотни вопросов ко мне, мои ответные расспросы, слова из моих уст и слова, наперебой залетающие мне в уши.

Две сестры всё же вышли замуж. Младший брат отдал жизнь служению богам и уехал в далёкий монастырь. Отец хворает и беспрестанно тоскует по мне. Они пытались искать меня, но тщетно.

Пока я вязла в сером янтаре лесного безвременья, жизнь не стояла на месте. В какой-то момент я перестала делать зарубки на стене Дома, но была уверена, что пробыла там меньше года, минувшего здесь.

Я помню бледное лицо отца, тонущее в подушках, и его запавшие глаза, которые заблестели, стоило мне ворваться в спальню. Меня не хотели пускать к нему, говорили, что он уже спит, что он слишком слаб; но трудно было остановить меня после всего пережитого в Доме.

Я знала, что не кровь этого человека течёт в моих жилах, но он вырастил меня с любовью. Он тосковал по мне и готов был ради меня умереть. Поэтому я прильнула к его груди так же радостно, как в детстве.

Эта радость горчила живущим во мне знанием истины, однако она дарила уверенность: пусть родом я не отсюда, моё место здесь.

Беда в том, что вокруг меня были люди, считающие иначе. Люди, которые не ждали, что я вернусь. Которые вот уже год строили свою жизнь без меня.

Моё возвращение в эту жизнь не вписывалось.

Я заподозрила неладное непростительно поздно.

Слишком долго я списывала болезнь отца на возраст и тоску. Я думала: всё пойдёт на лад, когда он свыкнется с мыслью, что его дитя не поплатилось жизнью за его оплошность.

Ему действительно сделалось лучше. Вернувшись в дом, я снова взяла на себя часть хлопот по хозяйству – например, стряпню, хоть сёстры и пытались не подпустить меня к очагу.