Книга Исповедь жертвы, страница 106 – Дебора Массон

Джен застыла на месте, ошеломленная, когда Дэнни снова открыл глаза и повернулся к ней.

— Как долго?

Она не сразу сообразила, о чем именно он спрашивает.

— С момента трансплантации?

Он кивнул.

Джен мысленно отсчитала даты.

— Пять лет.

В комнате повисла тишина. А затем Билл прошептал:

— То же самое.

Все трое обменялись взглядами, после чего синхронно обернулись к Льюису.

Но он скрестил руки на груди.

— Дерьмо собачье.

Никто не произнес ни слова в ответ. И не пошевелился.

Они ждали, пока с губ Льюиса сорвутся слова:

— Мне сделали пересадку легкого, ясно? Гребаную пересадку легкого.

Спрашивать, сколько времени прошло с момента операции, уже не было нужды.

За некоторое время до…

Если бы я не выпустил собачий поводок из рук, моя дочь сейчас была бы жива.

Вот и все. Теперь ты знаешь.

Мою жизнь можно описать одним предложением, звучащим как какой-то дерьмовый пример, который может использовать средний учитель литературы, скорее всего, в душе являющийся несостоявшимся писателем, чтобы разжечь интерес учеников к произведению.

Такова моя маленькая история. Начало и ее конец.

А середина? Это та часть, которую я проживаю после. Жизнь, которую я веду сейчас. Своего рода повседневное существование. Без каких-либо событий. Статика. Как и жизнь, которую я вел до вашего появления.

Но все, что наблюдателю действительно нужно знать – настоящий вывод из конкретно этой истории, – это то, что я злодей. Я был виноват во всем.

Я часто задаюсь вопросом, что случилось бы, если бы мы просто остались дома и закончили рисунок, который начала Хоуп. Прямо как все те «если», когда умерла моя мать.

В случае с Хоуп все сводилось к нарисованной яркими цветными карандашами картинке нас. Тебя, Бет, женщины, которая спасла меня, – наши тонкие пальцы на листке соприкасались перед прямоугольным домом со скошенными углами, – и нашей собаки, чья нарисованная кружком голова зависла в воздухе между нашими ногами-палочками. Хоуп спустила свои маленькие пухлые ножки со стула у барной стойки, оставив тело Бруно под этим кругом еще не нарисованным, и мы вытащили его настоящее тело пописать.

Хоуп выскочила с заднего сиденья машины в Уэстберн-парке, взволнованная не меньше Бруно. Щенок колли натягивал поводок, пытаясь не отстать от белых кроссовок Хоуп на липучках, пока она бежала впереди нас, абсолютно игнорируя детскую площадку и скейтпарк; она спешила по траве дальше, направляясь прямо к двум прудам и водам Гилкомстон-Берн за ними, протекающим через южную часть парка.

Узкий ручей извивался под маленьким металлическим пешеходным мостиком, а чуть дальше мостик был сложен уже из камня. Хоуп любила стоять на обоих, бросать с них камешки и хихикать, наблюдая, как они разбиваются о поверхность воды с плеском.

Опавшие на ветру красные, оранжевые и желтые листья хрустели под ее крошечными ножками, а маленькие радуги, вышитые на внешней стороне ее белых кроссовок, расплывались от скорости, с которой она мчалась вперед. Я, как тогда это часто бывало, был переполнен эмоциями от того, что кто-то – а точнее, она – настолько невинный принадлежал мне и что она любила меня так же сильно, как и я любил ее. Что у меня была семья. Да у меня была даже чертова собака.

Уэстберн-парк стал нашим местом, когда ты работала в дневную смену, особенно после того, как мы полностью привили Бруно, и его стало можно выгуливать в общественных местах.