Книга Сдавайся, пышка!, страница 18 – Ольга Коротаева

Мой план был прост: стать тенью, сухой функцией, голосом из динамика. Но Воронов, кажется, решил сжечь все мосты. Он саботирует каждое моё назначение!

Вчера выставил Семёна за дверь, заявив, что «у этого парня руки не из того места растут». Сегодня утром отказался принимать таблетки из рук старшей медсестры, требуя «своего лечащего врача».

Гневно толкаю дверь палаты. И та распахивается так резко, что ручка ударяется об ограничитель с коротким металлическим звуком.

Даниил сидит в кресле. На нём тёмно-синяя футболка, которая слишком туго обтягивает его грудную клетку, демонстрируя накачанные мышцы. Устало вздыхаю. Мне уже надоело бороться с пациентом, забирая личные вещи в гардероб. Воронов отказывался носить больничную пижаму, предпочитая трикотаж, и тот появлялся снова.

В палате работает телевизор — беззвучно мелькают кадры последних новостей, отбрасывая на лицо генерала синеватые блики. Окно приоткрыто, и от сквозняка занавеска вяло хлопает по раме.

— Что на этот раз, Даниил Викторович? — останавливаюсь в паре метров от него и, скрестив руки на груди, стараюсь сдерживать гнев. Пальцы впиваются в предплечья сквозь плотную ткань халата. — Медсестра жалуется, что вы не даёте поставить капельницу без личного присутствия лечащего врача.

Он медленно откладывает книгу на тумбочку. Стук переплёта о ламинированную поверхность звучит в тишине как выстрел.

— Ты сама сказала, что мой случай особый, — его голос низкий, вибрирующий, он заполняет всю комнату, не оставляя мне места для манёвра. — Так где твой хвалёный контроль? Или боишься, что я снова предложу тебе присесть?

Он делает движение рукой, будто приглашая сесть ему на колени, и я вижу, как на его предплечне вздувается вена. Воронов специально выводит меня из себя. Каждое слово, каждый жест — это вызов.

Внутри меня что-то натягивается. Тонкая, раскалённая проволока моих нервов, которая вибрировала все эти дни, натянутая до предела, наконец лопается. Жалость к себе, старая обида пятилетней давности, ярость от его близости и усталость от борьбы — всё это сливается в один клокочущий поток.

— Да как же мне надоели ваши капризы! — голос звучит громче, чем планировала. Я делаю шаг вперёд, почти вплотную к его креслу. — Хватит! Прекратите этот цирк!

Воронов прищуривается, в его глазах вспыхивает азарт. Он получил то, чего хотел — живую эмоцию.

— Какая страсть, доктор, — вкрадчиво шепчет генерал, и я чувствую запах его мятной жвачки. — Продолжай.

— Не «продолжу», а закончу! — я почти кричу, и мои руки начинают мелко дрожать. — Вы ведёте себя как избалованный пятилетний ребёнок, которому не купили солдатиков! Это не госпиталь, Воронов, где все доктора пляшут под дудку генерала! Это реабилитационный центр, а вы превратили его в персональный театр одного актёра. Ваша инфантильность просто зашкаливает! Неужели вы настолько зациклены на своём «я», что не видите ничего вокруг? Нарциссизм в терминальной стадии!

Хватаю со стола его стакан с водой и с силой переставляю его на край, чтобы просто занять руки. Стекло жалобно звякает.

— Думаете, весь мир должен вращаться вокруг вашего величества? Ваша завышенная самооценка — достаточное основание, чтобы изводить персонал? Вы хоть осознаёте, что ваши дешёвые манипуляции осложняют жизнь не только мне, но и десяткам людей? Я уже тысячу раз пожалела, что вообще связалась с вами! — я задыхаюсь, и слова вылетают рваными кусками.