Книга Сдавайся, пышка!, страница 3 – Ольга Коротаева

— Везите его в третью смотровую, — приказываю санитарy, демонстративно игнорируя тяжёлый, как гусеница танка, взгляд «Медведя». — И проследите, чтобы кресло вернули курьеру. Оно казённое, числится за военным госпиталем, да и у нас тут не пункт проката металлолома.

Голос у меня ровный, как линия на выключенном мониторе, хотя внутри всё вибрирует от предвкушения. Сладкого, как вишнёвый сироп, чувства праведной мести. Санитар Семён — широкой души человек — понимающе кивает и вцепляется в обрезиненные ручки инвалидной коляски.

Воронов за моей спиной выдаёт серию рыков. Что-то про «куриную ферму» и «розовый заповедник для нежных девиц», но я уже не слушаю. Принимаю из рук дежурной медсестры папку — тяжёлую, пухлую, пахнущую архивной пылью, типографской краской — мой личный справочник по эксплуатации одного заносчивого генерала.

Пока Семён, натужно кряхтя, помогает этому титану перебазироваться на кушетку — а судя по грохоту и скрипу металла, в кабинете происходит стыковка двух тектонических плит — у меня в кармане взрывается вибрация. Телефон.

— Белова на связи, — отвечаю и стремительно выхожу в коридор.

С наслаждением втягиваю носом густой, почти осязаемый аромат пережаренного кофе из автомата, смешанный с едкой хлорированной чистотой и едва уловимым шлейфом дорогого парфюма главврача. Прижимаю трубку к уху плечом у кадки с огромным фикусом. Здесь, среди кожистых листьев, можно поговорить без риска быть подслушанной пациентом.

— Варвара Алексеевна? Это Соколов из центрального. Принимаете нашего «тяжёлого»? — Голос Игоря звучит так, будто он не спал со времён Первой мировой. На фоне монотонно и тоскливо пищат мониторы реанимации.

— Принимаю, Игорь Семёнович. Он уже пытается разнести мне приёмный покой. Скажите, он всегда был таким… жизнерадостным?

Соколов выдаёт короткий, сухой смешок:

— Это он ещё в режиме энергосбережения. Послушай, Варя, там в анамнезе черти пляшут. Я переслал тебе архивы. Пять лет назад у Воронова был компрессионный перелом в поясничном отделе. Судя по рваным краям на рентгене — получен в горячке, на ногах. Он тогда сбежал из-под капельницы через три дня. Рычал, что у него «ничего, кроме царапины».

Слушая Игоря, я рывком вскрываю папку. Листы бумаги шуршат сухо и зло, как прошлогодняя листва.

— Думаю, он годами жрал адреналин пополам с кеторолом, — сухо продолжает Соколов. — Кость срослась как бог на душу положил, вымахала в уродливый костный мозоль. Эта дрянь начала медленно, миллиметр за миллиметром, душить спинной мозг.

Нахожу снимки МРТ. Чёрно-белые срезы человеческого нутра — для профана загадочные кляксы, для меня — приговор, написанный каллиграфией.

— Вижу, — шепчу, ощущая, как кончики пальцев холодеют, когда провожу ими по снимку. — Костный мозоль на втором поясничном. И грыжа… господи, Игорь, она же не просто огромная. Она секвестрированная, буквально впечаталась в канал, как пробка в бутылочное горлышко.

— Именно, — Соколов тяжело вздыхает. — Пять лет нагрузок, прыжков с борта, ношения бронежилета, который весит больше, чем средняя фотомодель… Позвоночник просто рассыпался. Стеноз в терминальной стадии. Канал сужен так, что там и иголка не пролезет.

— А когда ноги «поплыли»?

— Неделю назад. Резко. Парез. И неважно уже, был это неудачный прыжок или просто последняя капля в переполненную чашу.