Книга Хозяйка пряничной лавки 2, страница 22 – Наталья Шнейдер

Пока оба крема остывали, я подготовила пропитку. Развела патоку водой, прогрела, пока равномерно не разошлось. Плеснула пару ложек «настоящего бренди из Шаранта». По кухне поплыли такие ароматы, что впору себе плеснуть. Ничего, перебьюсь: спиртное только добавит усталости, а день снова был слишком длинный.

Оставалось только собрать. Аккуратно развернуть остывший бисквит. Сбрызнуть его пропиткой — опять пригодилась кисточка из перьев. Ровным слоем намазать крем и свернуть обратно. Белковый крем сверху, не слишком старательно разравнивая: кора. Теперь маком — поперечные полоски бересты.

Я отступила на шаг, критически разглядывая свое творение.

Неплохо бы еще мха добавить. Так-то «мох» делается за пару минут в микроволновке. Но у меня ни микроволновки, ни зеленого красителя. Фиалку лучше не греть: нежный зеленый превратится в грязно-бурый. Так что обойдется Петр Алексеевич без мха. Одним поленом.

Оставалось только убрать его в холод, сгрести поближе к устью угли. Сунуть ухватом к дальней стене гречку — там температура как раз для долгого томления. Чуть поближе — чугунок с будущим бульоном для ухи, ему надо вариться, пусть и медленно. Закрыть печку. И можно с чистой совестью отправляться спать, что я и сделала.

Проснулась я оттого, что нечто мягкое и пушистое невыносимо щекотно прошлось по носу. Я мотнула головой. Щекотка не унялась. Я чихнула, открыла глаза — и обнаружила прямо перед носом беличью задницу. Луша сидела у меня на подушке и деловито водила хвостом по моему лицу.

— Ты это нарочно, — сказала я хриплым со сна голосом.

Луша развернулась ко мне мордой и ехидно цокнула. Разумеется, нарочно. А то бы я проспала до обеда, и кто тогда даст белке яблочко, орешки или семечки? Кто будет кормить постояльца и печь пряники?

— Умница. — Я погладила ее по спинке. Потянулась.

В комнате было темно. За окном — темно. Который час — не разобрать. Я нашарила на столе лучину, запалила ее от углей в печке. Как была, босиком, выглянула в коридор, где стояли напольные часы. Без пятнадцати шесть. Пора вставать, чтобы постоялец получил свой самовар вовремя.

Уже закрывая дверь в спальню, я сообразила, что стою босыми ногами на полу и они не успели закоченеть, пока я проверяла время.

Значит, девчонки не проспали печь на черной кухне. Надеюсь, и с большей частью уборки разобрались — я вчера слишком умаялась, чтобы проверять.

Одевшись, я спустилась по лестнице. Толкнула дверь и замерла на пороге.

Стол выскоблен добела, как и полы. Вся медная посуда начищена до блеска и идеальным строем выстроена на полках. На железных листах, прислоненных к печи, ни пятнышка ржавчины, только мутная желтая пленка, которую создает масло после прокаливания.

Обе девчонки спали на лавке у печи, ногами друг к другу. Нюрка — сжавшись в клубок и подложив руку под щеку. Парашка — на животе, вытянувшись во весь рост и свесив руку до пола.

Под рукой красовались башмаки. Латаные, деформированные от долгой носки; пряжки, держащие кожаные ремешки, проржавели. Но все же — башмаки.

Тетка. Больше некому. Сперва ворчала про дармоедок, а вечером, видать, порылась в своих сундуках.

Я подошла к печи, приложила ладонь к кирпичам. Теплые. Не горячие еще, но теплые ровно, по всей стене. Заглянула в топку — угли тлели, прикрытые золой. Девчонки, похоже, разделили ночь на вахты: одна спит, другая подбрасывает по полешку. Умницы. И без меня разобрались.