Книга Хозяйка пряничной лавки 2, страница 98 – Наталья Шнейдер

— Но улица не любовалась. А вот вы — да!

— Откуда вы знаете? Может, я просто занял место в лучшей ложе, но и других зрителей хватало.

— Вы издеваетесь?

Он не ответил. Снова посмотрел на уголок — теперь без любопытства гостя. Подошел ближе, оглядел столик, скользнул взглядом по ширме, по белкам, по Луше, которая очень внимательно смотрела на него.

— Занятно, — сказал он негромко, будто самому себе.

Я уперла руки в бока.

— Что именно вам занятно?

Он помолчал. По лицу пробежало что-то неуловимое и тут же пропало.

— Вчера это выглядело иначе, — произнес он наконец.

Внутри у меня нехорошо екнуло. Потому что я тоже заметила перемены. И очень старательно объяснила их себе маслом, светом и хорошим настроением.

— Масло впиталось, холстина подобралась, краска высохла и так далее, — сказала я.

Вышло не слишком уверенно.

— Разумеется, — согласился Громов.

Слишком быстро согласился.

— Что значит это ваше «разумеется»?

— То и значит.

Он провел пальцами по краю столешницы — будто проверял качество работы. Меня это почему-то разозлило сильнее, чем если бы он просто уселся без спроса.

— Но вчера это была крышка от сундука на чайной таре, — сказал он. — Сегодня это столик. Вчера ширма была рамой с холстиной и сажей. Сегодня произведение искусства в хатайском стиле. Вчера пеньковая веревка была веревкой. Сегодня она связывает воедино разномастные вещи. К слову, откуда вам известно сарацинское узловое плетение?

— Из того же журнала, что и клермонтское вязание, — огрызнулась я.

Он усмехнулся краем рта. Двинулся дальше по лавке, оглядывая полированное дерево пустого прилавка, позолоту росписей на кессонном потолке, чистую плитку на полу. Провел ладонью по створке резного шкафчика, которая еще несколько дней назад валялась на полу в пыли и мышином помете.

— Вы сделали ремонт? — спросил он, не оборачиваясь.

— На какие шиши, простите? — проворчала я.

Он кивнул. Будто сам себе. Подтверждая какую-то свою мысль.

— Занятно.

— Петр Алексеевич, если вы еще раз скажете «занятно», я начну брать с вас плату за осмотр достопримечательностей.

— Назовите цену.

— Для вас — дорого.

— Камлание, — повторил он вдруг, будто пробуя слово на вкус. — Любопытно. Откуда купеческой дочери знать такое слово?

Зараза, я когда-нибудь научусь следить за речью?

— Вот именно — я купеческая дочка, — нашлась я. — Батюшка где только не бывал. И много чего рассказывал.

— Допустим, — кивнул он. — Допустим, батюшка рассказывал вам про камлания. А рассказывал ли он вам про то, почему лавка, стоявшая заброшенной год с лишним, выглядит так, будто ее закончили отделывать вчера вечером?

— Как вы себе это представляете, Петр Алексеевич? С того света, насколько мне известно, никто не возвращался. Как он мог мне рассказать о том, что произошло… — Я осеклась.

— Пару дней назад, — договорил он за меня. — Значит, вы все же заметили.

— Я заметила, что после уборки чистое помещение выглядит лучше грязного, — фыркнула я. — Удивительное наблюдение, достойное отдельного тома натуральной философии!

— После уборки лавка выглядела бы чистой, сейчас она выглядит новой. Это серьезная разница.

Я проворчала:

— У меня хорошая тряпка.

— Несомненно.

— И характер, от которого все вокруг расцветает. Даже старая позолота.