Книга Хозяйка пряничной лавки 2, страница 96 – Наталья Шнейдер

Солнце поднялось и светило вовсю, так что я решила разглядеть при дневном свете то, что вчера доделывала при лучинах. И поправить то, что можно поправить. Наверняка вчера многое не заметила в порыве творческого энтузиазма. И от усталости.

Я шагнула в лавку, ожидая худшего: перекошенную ширму, нелепый стол из цыбика и сундуковой крышки, табуретки из серии «гость сел — хозяйка молится», пеньковую скатерку, больше похожую на рыбацкую сеть, и черных белок, которых следовало бы немедленно закрасить, пока их не увидел кто-нибудь с нормальным художественным вкусом.

Подошла поближе и не поверила собственным глазам. Вроде бы ничего не могло измениться за ночь. Однако изменилось все.

Да, столик по-прежнему был собран из чайной тары, старой крышки от сундука и моего упрямства, но теперь в нем появилась гармония. Камыш, оплетавший цыбик-основу посвежел, стал золотистым и выглядел так, будто его действительно покрыли мебельным лаком. Дерево столешницы потеплело до медового тона. Льняное масло впиталось в него за ночь и столешница приобрела теплый полуматовый блеск. Следы от гвоздей и недочищенной краски сгладились, будто дерево вспомнило, каким должно было быть до всех вмешательств. Пеньковая скатерка расправилась, узлы подтянулись, бахрома легла ровными прядями. Табуретки, вчера еще разномастные несмотря на плетеные чехлы сидений, теперь выглядели парой: не близнецами, конечно, но хотя бы сестрами, выросшими в одном доме.

Ширма стояла у елки так уверенно, словно ее не собирали вчера на петли, а привезли и торжественно поставили перед самым открытием лавки. Рама потемнела как будто ее покрыли свежей морилкой, поверхность сдержанно поблескивала. Небеленая холстина натянулась ровнее, серого в ней поубавилось, проступил бежевый подтон. Сажа, которой я боялась развести грязь, высохла мягкой графикой. Сосна на утесе держала левую створку, море растекалось по центру, облака плыли спокойно и даже почти убедительно. Белки по краям сидели среди шишек и веточек так чинно, будто всю ночь сторожили, чтобы рисунок не разбежался.

Я обвела взглядом уголок.

Пенька, холст, старый сундук, чайный цыбик. Узоры из сажи, канва, сделанная трафаретом из репы, которую принесли в жертву искусству. Все то же самое, что вчера.

Только вчера это было «я его слепила из того, что было».

А сегодня — будь оно неладно — выглядело как стиль.

Я вздохнула. Ничего сверхъестественного. Масло за ночь впиталось, краска высохла, веревка улеглась. Утренний свет, опять же, творит с вещами чудеса почище хорошего фотографа. И не надо искать волшебство там где есть вполне рациональное объяснение.

Или надо?

Луша, сидевшая на верхней перекладине ширмы, сонно приоткрыла один глаз и цокнула так, будто лично отвечала за результат и требовала признания заслуг.

— Да-да, — сказала я. — Ты у нас главный художественный руководитель.

Она снова закрыла глаз.

Я провела пальцами по краю столешницы. Это все еще выглядело не шедевром мастера-краснодеревщика в десятом поколении, и уж конечно не фабричной мебелью. Но и не сарайная рухлядь, натянутая в приличное платье.

А если дом за ночь решил, что надо немного подправить дизайн, как недавно по собственному почину отремонтировал лавку, я возражать не буду.

За спиной звякнул колокольчик.