Книга Ярл для чужеземки, страница 92 – Сур Шамс

И тогда началось самое страшное. Его кожа, до этого гладкая и моложавая, несмотря на возраст, начала сморщиваться и сохнуть на глазах, как пергамент, брошенный в огонь. Роскошные темные волосы поседели и посыпались на плечи. Прямая спина сгорбилась. Он резко, катастрофически старел, проживая за секунды то, на что уходят десятилетия. Его силы, его продленная магией жизнь, были вырваны с корнем. Он ахнул, пытаясь вдохнуть, но вместо этого его легкие издали лишь сухой, хриплый звук, и он рухнул на каменный пол, как тряпичная кукла, без сознания, превратившись в дряхлого, беспомощного старика.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Гул кристалла стих. Свет погас. Оставался лишь запах озона да тонкая струйка дыма, поднимавшаяся от обугленной руки мага.

И тут я почувствовала. Не боль, не облегчение. Пустоту.

Взгляд упал на руку, все еще прижатую к груди Торвина. Маленький фиолетовый камень, мой спутник, мой защитник, мой проклятый дар... был мертв. Свет в нем угас. Тепло ушло. Он был просто холодным, серым осколком. А потом, с тихим, жалким щелчком, он треснул. Еще раз. И рассыпался в моей ладони в мелкую, безжизненную пыль, которую ветерок тут же разнес по залу.

Связь оборвалась. Та самая, что тянулась между нами с момента взрыва в ущелье, что грела меня, что пугала, что говорила со мной без слов. Она исчезла. Осталась лишь тишина. Глубокая, абсолютная, одинокая тишина внутри меня. Я сидела, смотря на пустую ладонь, и не могла пошевелиться, не могла дышать, не могла даже заплакать. Это была потеря больше, чем потеря конечности. Это была потеря части души.

И в этой мертвой тишине раздался звук. Глубокий, хриплый, но такой живой вздох.

Торвин подо мной пошевелился. Его грудь под моей рукой поднялась, наполняясь воздухом. Он сдавленно закашлялся, и его веки дрогнули, а потом медленно, тяжело приподнялись. Его глаза, ясные и голубые, несмотря на боль и усталость, сфокусировались на мне. В них не было понимания произошедшего. Было лишь недоумение, боль и бездонное, безотчетное облегчение от того, что он жив. И что я жива.

Он был жив. А мой камень — нет. Цена была заплачена.

Воздух в зале, еще секунду назад дрожавший от остаточной энергии, замер. Было слышно лишь тяжелое, хриплое дыхание Торвина и бешеный стук моего собственного сердца. Я все еще сидела на коленях, сжимая в пустой ладони прах того, что было частью меня, и смотрела на него, на живого, дышащего Торвина, не в силах осознать это чудо.

И тогда кристалл снова заговорил. В последний раз.

Свет погас не полностью. Он сконцентрировался, сжался в центре гигантского многогранника, и из него родилась фигура. Голограмма. Женщина. Высокая, стройная, с усталым, но полным непоколебимой воли лицом. Ее черты... ее черты были до боли знакомы. В них угадывались мои собственные — форма глаз, разрез губ, высокий лоб. Она была одета в тот же функциональный комбинезон, что и люди на фресках, и смотрела прямо на нас, словно через толщу тысячелетий.

Ее голос прозвучал в зале не как эхо, а четко и ясно, на том же древнем языке, что звучал в воспоминаниях, но почему-то я понимала каждое слово. Не ушами, а умом.

— Арканит — не магия, — сказала она, и ее взгляд был тяжелым и печальным. — Это мост. Мост между материей и энергией. Он может давать жизнь. Может питать целые миры. — Ее голос дрогнул. — И он может уничтожать их. Это топливо и оружие в одной форме. Выбор за тем, в чьих руках он окажется.