Книга Муж года. Изменил, обокрал, пролетел, страница 35 – Елена Валерьева

— Так. Дети где?

— Наверху. Делают уроки.

— Отлично. Тогда у меня есть полчаса, чтобы сказать взрослым неприятную правду.

— Мам…

— Не мешай. Я созрела.

И вот тут началось то, что я позже назвала операцией «Материнское добивание». Мама, как выяснилось, давно уже всё поняла, всё увидела и всё внутренне оформила.

— Игорь, — сказала она, снимая перчатки, — я хочу, чтобы ты сейчас очень внимательно меня послушал. У меня, знаешь ли, уже возраст, когда я могу не выбирать выражения. И если я ещё иногда их выбираю, то исключительно из жалости к чужой нервной системе.

Он напрягся.

— Я понимаю, что вы злитесь…

— Нет, — перебила она. — Ты не понимаешь. Если бы я просто злилась, это был бы хороший для тебя вариант. Я разочарована. А это куда неприятнее.

Я села. Потому что стоять при такой женщине, когда она выходит на моральный огневой рубеж, бессмысленно.

— Ты обманул мою дочь, попытался обобрать её и детей, завёл женщину на стороне и всё ещё имеешь наглость сидеть в её доме и делать вид, что проблема — в её тоне. Это даже не подлость, Игорь. Это дешёвка. А хуже дешёвого мужчины, который при этом думает, что он хитрый, в природе почти ничего нет.

О. Мой. Бог.

Я в какой-то момент поняла, что держусь обеими руками за стул, чтобы не начать хлопать.

Игорь побелел.

— Я не собираюсь обсуждать это с вами.

— Конечно. С людьми, которые говорят правду, ты теперь вообще не очень хочешь обсуждать.

Мама повернулась ко мне.

— Алиночка, где у тебя мусорные пакеты побольше?

— Зачем?

— На всякий случай. Вдруг к вечеру мне захочется помочь тебе с его вещами.

Игорь ушёл в кабинет. Мама села. Поправила волосы. И только тогда позволила себе тяжело выдохнуть.

— Господи, как я давно хотела это сказать.

— Мам…

— Что?

— Я тебя очень люблю.

— Ещё бы, — сказала она. — Я у тебя одна нормальная.

Из прихожей донёсся хмык. Дед. Конечно. Потому что, если мать — это гуманитарный конвой, то дед — авиаудар.

Аркадий Петрович вошёл с такой скоростью, будто его привезли не ноги, а сплетни. В руках — трость, пакет апельсинов и газета. На лице — то особенное выражение деятельной старости, когда человек уже не боится ни суда, ни мнения людей, ни повышенного давления, и поэтому становится абсолютно бесценным в любом семейном конфликте.

— Ну? — спросил дед с порога. — Я всё пропустил?

— Пока только моральное уничтожение, — сказала мама. — Фаза физического выселения ещё не началась.

— Жаль. Я бы на неё остался.

Он разделся, повесил пальто и, проходя мимо меня, шепнул:

— Если что, я трость обновил. Лёгкая. Манёвренная.

— Дедушка, — вздохнула я.

— Что «дедушка»? Я же не бить. Я жестикулировать.

Дети скатились по лестнице как раз вовремя, чтобы застать этот момент. Матвей мгновенно оживился:

— Деда! Ты приехал воевать?

— Я приехал наблюдать, — важно ответил Аркадий Петрович. — Но если будет надо — подключусь.

Вера взяла его под руку, как маленькая компаньонка старого маркиза.

— Тогда вам чай. И кекс. У нас сегодня политический день.

Мы все сели на кухне. И это, пожалуй, было лучшее заседание семейного совета из возможных. На столе — голубцы, кекс, чай, апельсины, бабушкины салфетки, булочки с корицей, Федор как декоративная угроза и Жозефина под стулом деда. За столом — я, моя мать, дед, двое детей и воздух, насыщенный планированием.