Книга Мой персональный Люцифер, страница 6 – Энже Граф

— Но она…

— Я знаю, и они такие же. Но… они все еще дети.

Дети.

Ты назвала меня… ребенком?

Кончики пальцев начинает покалывать. Сжимаю кулаки, заставляя себя стоять на месте, но уже чувствую, как перед глазами появляется красная пелена. Ты не перестаешь выводить меня из себя, Астахова. Это талант. Еще ни одна женщина не заставляла меня так терять над собой контроль ‒ а тебе это удается так мастерски, как будто ты для этого и рождена. Сначала унизила меня в универе, потом даже меня не узнала, а напоследок назвала меня «ребенком».

Ты просто нечто, Астахова.

И я заставлю тебя пожалеть о каждом неосторожном слове в мой адрес. Не успокоюсь, пока ты не встанешь передо мной на колени и не запросишь пощады. Потому что я не прощаю обид.

И в следующее мгновение я, наконец, вновь появляюсь в твоей жизни, чтобы больше уже никогда не отпустить:

— Кажется, у нас проблема…

ВАЛЕРИЯ

Поворачиваю голову на голос.

Парень. Скорее даже, молодой мужчина. Высокий, широкоплечий, с наглым, но харизматичным лицом. Кажется знакомым, но я никогда не водила знакомств с подобными персонажами. Однако ощущение того, что мы уже когда-то виделись, не отпускает. Окидываю его лицо более внимательным взглядом ‒ и сталкиваюсь с ним глазами. Они у него… пугающие. Насыщенно-зеленые, в обрамлении темных пушистых ресниц, с чуть поднятыми наверх внешними уголками ‒ и какие-то бешеные, будто прямо сейчас он на взводе. Голос кажется веселым, но это ощущение обманчиво: интуиция шепчет, что этот парень в данный момент очень, очень зол.

Неужели из-за конфликта?

— Твоя коллега, ‒ говорит парень, и я глупо хлопаю ресницами, когда понимаю, что, во-первых, он обращается ко мне, человеку старше его, на «ты», а во-вторых, он открыто игнорирует самих участников скандала, отчего-то выговаривая именно мне, ‒ только что оскорбила мою младшую сестру.

Стискиваю зубы. Сегодня воистину отвратительный день. Сначала Карина на сорок минут заняла ванну с утра, из-за чего у меня оставалось буквально пять минут на душ; затем на работе возникла проблема со старой кассой; потом подростки разбили банку оливкового масла и мне пришлось отмывать его с кафеля; а теперь, вместо законного обеденного перерыва я разрешаю очередной конфликт Карины.

И остаюсь виноватой.

Меня тоже охватывает злость. Я не понимаю, почему крайняя ‒ я. Я ведь не участвовала в разборке. Я не обижала его сестру. Не держала ее за рукав, не давая уйти. Не обзывала ее. Наоборот, пришла, чтобы уладить конфликт: принесла свои извинения, просила извиниться Карину. Любой нормальный человек понял бы, что я миротворец ‒ так какого черта этот пацан обвиняет меня?

— Да, ‒ я говорю с ним медленно, как с маленьким ребенком. Ведь если он не понял такой очевидной вещи, значит, нужно донести ему это доходчиво, ‒ моя коллега действительно так поступила. Но она сожалеет. И я еще раз прошу прощения от ее имени.

Вроде я объясняю ему простым языком ‒ медленно и простыми словами. Но эффект прямо противоположный. Будто моя речь окончательно выводит парня из себя. Его зрачки расширяются, в глазах появляется какой-то нездоровый блеск. Кажется, он псих. Надо поскорее это…

— Какого, ‒ произносит он, делая шаг ко мне. Я в ступоре от такого внезапного сокращения расстояния и от того, какой он, оказывается высокий и большой, ‒ хрена я должен принимать твои извинения от ее имени?