Книга Ты будешь моей, страница 92 – Ева Малиновская

Пауза.

— И я тоже готов понести наказание.

Вот теперь Алиса отвела взгляд.

Отец Марка сжал челюсть.

Декан снял очки и положил их на стол.

Комиссия ушла на совещание.

Нас вывели в коридор.

В коридоре никто не говорил.

Кирилл стоял у окна.

Марк опирался плечом о стену, потому что сил держаться ровно уже почти не осталось.

Я подошла к нему.

— Сядь.

— Нет.

— Сядь, пока я тебя сама не уронила.

Он посмотрел на меня.

И сел на подоконник.

Кирилл вдруг подошёл к нам.

Марк поднял голову.

Они посмотрели друг на друга.

Я сразу напряглась.

Но Кирилл просто протянул руку.

— Не друзья, — сказал он. — Но и не враги.

Марк смотрел на его руку несколько секунд.

Потом пожал.

Коротко.

Жёстко.

— Не обещаю, что не буду беситься, если увижу тебя рядом с ней, — сказал Марк.

Кирилл впервые за утро усмехнулся.

— А я не обещаю, что не буду рядом.

Я закрыла глаза.

— Господи.

Оба посмотрели на меня.

И впервые за долгое время напряжение между ними было не смертельным.

Просто мужским.

Глупым.

Но уже не опасным.

Дверь аудитории открылась.

Нас позвали обратно.

Решение было коротким.

Обоих — отстранить от двух игр.

Обязательная дисциплинарная запись.

Общественные часы при спортивном комплексе.

Марк — только после медицинского допуска.

Дополнительное расследование по инциденту в отеле — отдельно.

Не отчисление.

Не исключение из команды.

Не конец.

Я выдохнула только когда мы вышли на улицу.

Марк остановился на ступенях.

Лицо всё ещё бледное, но взгляд уже другой.

Свободнее.

Он посмотрел на отца, который стоял у машины и не подходил.

Потом на меня.

— Поехали отсюда.

— В больницу.

— Ника.

— В больницу, Марк.

Кирилл, проходя мимо, тихо сказал:

— Я бы не спорил. Она страшнее комиссии.

Марк посмотрел на него.

Потом на меня.

И впервые за весь день нормально улыбнулся.

— Это правда.

Я взяла его за руку.

На глазах у всех.

У студентов у входа.

У тренера.

У Кирилла.

У его отца.

Марк посмотрел на наши сцепленные пальцы.

Потом на меня.

И в его лице что-то дрогнуло.

Не победа.

Не самодовольство.

Счастье.

Осторожное.

Непривычное.

Почти детское.

— Не смотри так, — сказала я.

— Как?

— Будто выиграл.

Он чуть наклонился ко мне.

— Я не выиграл.

— Нет?

— Нет.

Его пальцы сжали мои крепче.

— Меня выбрали.

И от этой фразы у меня внутри стало так тихо, что я впервые за много дней не захотела спорить.

Марка допустили к игре через три недели.

Не сразу.

Сначала были справки, осмотры, злой врач, который смотрел на него так, будто мечтал приковать к кровати наручниками, потом тренер, который каждый день обещал выкинуть его с арены, если тот хотя бы раз попробует геройствовать.

Марк молчал.

И, к моему удивлению, слушался.

Почти.

Он больше не лез в драки.

Не срывался на Кирилла.

Не отвечал отцу на провокации.

А если очень хотелось — просто смотрел на меня, и я уже по одному его лицу понимала: внутри он всё ещё тот же Громов, просто теперь учится держать себя в руках.

Это было странно.

И красиво.

Финальный матч пришёл слишком быстро.

Арена была забита.

Студенты, команда, тренеры, преподаватели, кто-то из администрации, даже те, кто никогда не интересовался хоккеем, пришли посмотреть, как Марк Громов возвращается на лёд после скандала.

Я сидела на трибуне рядом с Асей.

Руки были ледяные.

— Ты сейчас выглядишь так, будто сама будешь играть, — сказала она.