Книга Волчья ягодка, страница 58 – Виктория Рогозина

— Твоя ответственность, ягодка, — бросил он вполголоса.

Я кивнула и, не теряя ни секунды, рванула вперед. Пробежала вдоль стены корпуса, свернула за угол — и застыла, как вкопанная. Сцена перед глазами будто выплыла из сна — резкая, до боли реальная. Воздух густой, натянутый, как перед грозой. И то, что я увидела дальше, заставило меня забыть, как дышать.

Феликс держал Глеба за грудки, прижимая к стене с такой силой, что тот едва касался ногами земли. Каменная кладка за спиной Глеба скрипела от напряжения, и казалось, еще немного — и треснет. Волков говорил тихо, почти беззвучно, но в его голосе чувствовалось что-то ледяное, опасное, от чего по спине пробежали мурашки.

Они оба повернули головы в мою сторону почти одновременно. Их взгляды — такие разные — столкнулись на мне. У Феликса глаза потемнели, полные сдержанной ярости и чего-то глубоко личного. У Глеба — упрямство, обида, но и боль.

Феликс чуть ослабил хватку, но не отпустил. Его пальцы все еще вжимали ткань рубашки Глеба, а челюсть ходила, как будто он сдерживал желание ударить.

Я шагнула вперед, чувствуя, как дрожат колени. Воздух будто стал тяжелым, влажным — дышать было трудно. Слезы уже стояли в глазах, и я тихо, почти шепотом, спросила:

— Зачем… зачем эти разборки?

Феликс медленно повернул ко мне голову. Его взгляд стал еще холоднее, в нем не осталось ни тени прежнего тепла.

— Потому что я не позволю никому вмешиваться в наши отношения, — произнёс он глухо, почти без интонации, но в каждой букве чувствовалась угроза.

Глеб дернулся, пытаясь вырваться, и прохрипел:

— Ты… слишком много на себя берёшь… Она сама может выбрать, с кем встречаться!

Секунда — и пальцы Волкова снова вцепились сильнее. Глеб задыхался, хватая ртом воздух. Я не выдержала. Слёзы прорвались, как вода через трещину в плотине. Я шагнула ближе, голос сорвался:

— Хватит! Остановись… — прошептала я, чувствуя, как горячие дорожки катятся по щекам. — Ты разве не видишь, как превращаешь мою жизнь в ад?

Феликс замер. Только его дыхание стало тяжелее, будто каждое слово обжигало. Несколько мгновений — и будто весь мир вокруг нас исчез, остались только мы трое: он, сжимавший чужую жизнь в ладони; Глеб, хрипящий и упрямо не отводящий взгляда; и я — маленькая, разбитая, стоящая между ними, не в силах понять, кого из них больше боюсь.

— Между мной и Глебом ничего не было, — выдохнула я, чувствуя, как голос дрожит, но слова всё равно летят, острые, как бритва. — Тогда зачем всё это? Зачем эта расправа, если ты и так сильнее, если ты всегда сильнее?

Волков не ответил. Лишь его пальцы ещё на миг напряглись, будто он удерживал в себе что-то, что вот-вот вырвется наружу.

— Это унизительно, — прошептала я, пытаясь хоть немного успокоиться, заставить дыхание не сбиваться. — Меня и так уже весь универ ненавидит. Мне здесь учиться, жить, ходить по этим коридорам, а ты... ты только усугубляешь всё. Как мне дальше быть, Феликс?

Глеб дернулся, будто хотел что-то сказать, но Волков резко встряхнул его, заставив замолчать. В глазах Глеба мелькнула боль и злость, но он сжал губы и отвёл взгляд.

— Пожалуйста, — сказала я тихо, чувствуя, как надламываюсь прямо на глазах. — Остановись. Я сломлена, я унижена. Не надо больше ничего, прошу тебя...