Книга Ненужная королева обречённого дракона, страница 154 – Юлий Люцифер

Артарион смотрел на неё.

Не как на ключ.

Не как на спасение.

Как на женщину, которая только что предложила поставить против империи стену вычеркнутых имён и назвать это судом.

— Это мятеж, — сказал он.

Элина кивнула.

— Нет. Это последнее свидетельское слово всех, кому его не дали.

За дверью лазарета послышались шаги.

Ренн вошёл, мокрый, усталый, с перевязанным плечом. Он, видимо, услышал последнюю фразу.

— Тогда нужно будить академию, — сказал он.

Финн просунул голову из-за его спины.

— Она и так не спит. Шай рассказывает всем, как победил Орден ложкой.

Мира закрыла лицо ладонью.

— Началось.

Элина впервые за ночь улыбнулась почти спокойно.

А за окном небо становилось светлее.

Рассвет шёл.

И теперь он был не только приговором Артариона.

Он был сроком, к которому правда должна была успеть получить голос.

Академию будили не колоколом.

Колокол был слишком похож на тревогу, а тревог за эту ночь и так хватило на несколько жизней. Ренн велел зажечь огни на всех нижних ярусах и передать по комнатам одно слово:

— Свидетельство.

Этого оказалось достаточно.

Двери открывались одна за другой. На порогах появлялись дети, подростки, старики, бывшие слуги, бывшие наследники, бывшие преступники по чужим бумагам, бывшие мёртвые по родовым записям. Кто-то успел надеть сапоги, кто-то вышел босиком. Кто-то кутался в одеяло, кто-то держал нож, кто-то — кружку с недопитым отваром. На лицах у всех было одно и то же выражение: усталость, которую уже нельзя уложить обратно, потому что она наконец нашла причину не спать.

Стена имён сияла внизу.

Не огнём. Не магией.

Сотнями маленьких светильников, которые ученики ставили в ниши, на ступени, на выступы скалы. Имена, вырезанные в камне, выходили из тени одно за другим. Ная. Мира. Гарт. Илана. Томас. Яра. Финн. Люди, которые вышли из прежнего приговора. Люди, которые ещё выходили. Люди, которых больше нельзя было удобно назвать пустыми.

Элина стояла у нижней площадки, пока Мира перематывала ей руки.

— Не шевелись.

— Я не шевелюсь.

— Ты думаешь о том, чтобы шевельнуться. У тебя лицо предателя повязок.

Элина почти улыбнулась, но улыбка не удержалась. За ширмой, в нижнем лазарете, оставался Артарион. Мира велела ему спать, велела не вставать, велела не думать, велела не быть собой хотя бы четверть часа. Он не спорил. Это тревожило всех сильнее, чем если бы он поднялся с койки и потребовал меч.

— Он сможет присутствовать? — спросила Элина.

Мира затянула узел так, что пальцы свело.

— Нет.

— Мира.

— Он встанет — умрёт раньше, чем успеет сделать своё мрачное лицо. Тебе нужен живой Артарион или драматический труп у стены имён?

— Живой.

— Вот и не задавай глупых вопросов.

Элина посмотрела в сторону лазарета.

— Но свидетельство о его клятве без него...

— Будет. Он написал.

Мира достала из-за пазухи сложенный лист. Бумага была неровной, местами испачканной лекарством. Почерк Артариона — жёсткий, чуть сбитый, как будто каждую букву приходилось вытаскивать из боли.

Элина взяла лист.

“Я, Артарион Морвэйн, свидетельствую: обвинение в предательстве при северных воротах было основано на клятве, которую я не давал. Я признаю имя брата моего, Каэла Морвэйна, не как доказательство моей вины, а как имя убитого человека, чью смерть использовали для лжи.