Книга Ненужная королева обречённого дракона, страница 18 – Юлий Люцифер

Артарион провёл пальцем по коже.

Боль пришла сразу — острая, чистая, без милосердия. Он не издал ни звука. Только свободной рукой вцепился в край стола. Дерево треснуло.

Внизу, за стенами крепости, заревел ветер.

И где-то наверху, в комнате с закрытой изнутри дверью, девушка без рода, без плаща, без веры в чужую помощь носила на ладони знак, ради которого люди убивали королев и стирали из книг целые семьи.

Артарион закрыл ворот.

— Ты не должна была выжить, Элина Рэйс, — сказал он в пустую оружейную. — Такие знаки появляются у тех, кого смерть уже успела забрать.

На столе рядом с его рукой металлическая пластина Ордена сама собой раскололась надвое.

К утру за ней обязательно придут.

На дощечке у двери её имя вывели углём.

Элина увидела это не сразу. Сначала — край грубого одеяла под пальцами. Потом — медную чашу на столике, от которой поднимался терпкий запах лекарственных трав. Потом — серый утренний свет, застрявший в узком окне. И только когда она села, с трудом оторвав спину от тёплой стены, взгляд упал на дверь.

Там, на простой деревянной плашке, висевшей на железном гвозде, было написано:

Элина. Найдена у старого моста. Не трогать без спроса.

Не “Рэйс”.

Просто Элина.

Последняя строчка была выведена другой рукой, более резкой:

Дверь открывать после ответа изнутри.

Она долго смотрела на эти слова.

В доме отца на дверях были медные таблички: “Комната госпожи Лиоры”, “Покои леди Селесты”, “Библиотека малого крыла”, “Кабинет лорда Рэйса”. На её двери не было ничего. Когда она однажды спросила почему, отец ответил, что в доме и так все знают, где она спит.

Здесь её знали меньше суток.

И всё равно кто-то посчитал нужным предупредить остальных: не входить без её согласия.

Элина осторожно спустила ноги с кровати. Ступни были перевязаны мягкой тканью. Под пальцами чувствовалась боль, но не та пустая ледяная немота, с которой она помнила мост. На спинке стула лежало платье — не её. Тёмно-серое, шерстяное, с крепкими рукавами и простым поясом. Рядом — чулки, бельё, гребень и маленькая глиняная баночка с мазью.

На столе стояла записка.

“Не геройствуй. Ноги сначала в мазь, потом в чулки. Настой выпить весь. Если стошнит — зови. Если соврёшь — узнаю. Мира.”

Элина перечитала записку дважды.

Потом, сама не понимая почему, прижала её к ладони.

Не к груди. Это было бы слишком мягко, слишком похоже на благодарность, которую пока страшно было чувствовать. Просто к ладони — той самой, на которой ночью проступило имя. Сейчас след почти исчез. Осталась только тонкая серая вязь у основания большого пальца, похожая на ожог от раскалённой нити.

Она коснулась её ногтем.

Кожа ответила тупым теплом.

Не словом. Не видением. Просто напоминанием: ночи не приснилось.

Элина встала. Колени дрожали, но держали. Она умылась холодной водой из кувшина, переоделась, намазала ступни горькой жёлтой мазью и почти не поморщилась. Почти.

Когда дошла очередь до волос, она задержалась перед тусклым зеркалом.

В отражении стояла девушка, плохо похожая на вчерашнюю. Вчерашняя была в белом платье, с жемчугом, с надеждой, спрятанной так глубоко, что её почти можно было принять за достоинство. Эта — бледная, с распухшими губами, с царапиной у виска, в чужом сером платье. Волосы спутались, на шее краснел след от воротника, на запястье — полоска от браслета Рэйсов.