Книга Ненужная королева обречённого дракона, страница 16 – Юлий Люцифер

Мира будто пожалела о своей прямоте, но не забрала слов назад. Вместо этого подошла к очагу и поставила на крючок маленький котелок.

— Я думала, вычеркнутые сплетни слышат быстрее прочих.

— Я слышала, что он предатель.

— Это слышали все.

— Что он убил брата.

— Это тоже.

— Что император проклял его.

Мира помешала воду деревянной ложкой.

— А вот это уже ближе к правде. Не вся правда, но рядом сидела.

Элина села на край кровати. Тело ныло так, будто она несколько дней шла по снегу, а не несколько часов прожила одну ночь.

— Он умирает?

— Все умирают.

— Мира.

Лекарка оглянулась и впервые посмотрела на неё без шутки.

— Да. Быстрее, чем должен.

В комнате щёлкнуло полено.

— Почему он думает, что я могу помочь?

— Потому что на твоей ладони знак Пепельной памяти.

— Что это?

Мира поджала губы.

— Сила, которую благородные семьи предпочли бы считать сказкой. Её не получают по наследству просто так. Она просыпается редко. Очень редко. В тех, кого отрезали от рода не только пером, но и всем сердцем дома.

— Не говорите загадками.

— Хорошо. Когда род вычёркивает человека, он не просто лишает его фамилии. Он отрезает часть жизни: право на защиту, на память, на могилу среди своих. Обычно эта отрезанная часть гниёт в тишине. Иногда — если человек не сломался окончательно — она становится силой.

Элина посмотрела на ладонь.

Серые линии уже почти исчезли. Остался только лёгкий жар.

— Почему знак появился у меня?

— Спроси у тех, кто годами делал вид, что ты пустое место.

— Я не хочу о них говорить.

— Тогда не говори.

Простые слова. Без ловушки. Без “но”. Без последующего упрёка.

Элина вдруг поняла, что не знает, как на это отвечать.

Мира принесла ей чашку с горячим настоем. Запах был резкий: смородиновая ветка, горькая кора, мёд и дым.

— Пей. Потом снимай мокрое. Я посмотрю ноги. Если пальцы почернеют, ругаться буду громко.

Элина взяла чашку двумя руками.

— Вы всегда так разговариваете с незнакомыми людьми?

— С теми, кто пришёл в мой лазарет, да. С теми, кто пришёл убивать, грубее.

— Здесь часто приходят убивать?

— Реже, чем во дворец. Там просто лучше музыка.

Элина неожиданно улыбнулась.

Маленькая, слабая улыбка быстро исчезла. Но Мира заметила и удовлетворённо кивнула, будто это был хороший признак при осмотре.

— Вот. Живая.

— Он тоже так сказал.

— Артарион многое говорит так, будто ставит печать на смертный приговор. Не принимай близко. У него внутри целая комната с виной, он оттуда редко выходит.

— Вы говорите о нём слишком тепло для человека, который якобы всем опасен.

Мира нахмурилась.

— Девочка, опасность не отменяет того, что человек может быть порядочнее тех, кто носит белые перчатки. И наоборот.

Она подошла к двери.

— Я вернусь через десять минут. Дверь закрой сама. На засов, если легче дышать будет.

Когда Мира вышла, Элина ещё долго сидела неподвижно.

Потом встала, дошла до двери и закрыла её.

Засов был тяжёлый. Железный. Настоящий.

Она опустила его и впервые за ночь оказалась одна в комнате, куда никто не мог войти без её разрешения.

Этого оказалось слишком много.

Слёзы пришли без красоты.

Она не падала на кровать, не заламывала рук, не шептала имена предателей. Просто стояла у двери, упершись лбом в дерево, и плакала тихо, почти без дыхания. Не по Дамиану. Не только по отцу. Не по платью, не по балу, не по родовой книге.