Книга Ненужная королева обречённого дракона, страница 31 – Юлий Люцифер

Последняя пепельная королева.

Элина сжала ладонь.

Серый след на коже нагрелся. Не обжёг. Просто напомнил о себе, как старая рана перед переменой погоды.

— В малый зал, — сказал Артарион.

Это был приказ.

Элина повернулась к нему.

— Нет.

Он остановился.

Люди во дворе внезапно нашли себе много важных дел, требующих смотреть куда угодно, только не на них.

— Нет? — переспросил Артарион.

— Я пойду в малый зал, если сама решу, что мне туда нужно. Не потому, что вы сказали.

Вчера она не произнесла бы такого. Вчера она бы, возможно, даже не подумала так ясно. Её всю жизнь учили различать тон приказа раньше смысла: отец говорил ровно — значит, надо склонить голову; Селеста говорила мягко — значит, опасность ближе; Дамиан говорил ласково — значит, она сама виновата, что ждёт большего.

Артарион смотрел на неё долго.

В его лице не было ни смущения, ни гнева. Скорее усталое признание: да, это последствие, с ним придётся считаться.

— Хорошо, — сказал он. — Мне нужно поговорить с тобой в малом зале. Там карты, записи и двери, которые Ренн сможет охранять. Пойдёшь?

Элина услышала, как где-то в стороне Мира одобрительно хмыкнула.

— Пойду, — сказала она.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Благодарю.

Слово вышло у него тяжело, как будто редко использовалось и плохо лежало на языке.

Элина спустилась со ступеней. Ноги ещё болели после ночи, но уже не так зло. Ренн двинулся за ними молча. Мира тоже пошла рядом, хотя её никто не звал.

— Я должна присутствовать, — сказала лекарка, прежде чем Артарион успел возразить.

— Почему?

— Потому что ты сейчас будешь говорить так, будто вскрываешь труп, а девочка ещё живая.

— Мира.

— Не рычи. Мне это уже двадцать лет не страшно.

Элина посмотрела на неё.

— Двадцать?

— Преувеличила для красоты. На самом деле семнадцать, но двадцать звучит солиднее.

Ренн открыл дверь малого зала и остался у порога снаружи. На этот раз он не вошёл. Значит, разговор действительно должен был быть не для всех.

Внутри всё осталось как утром: карты на столе, обломки металлической пластины, свитки, перья, старый меч над очагом. Только света стало больше. День поднялся, и в узкие окна входила тусклая северная белизна. Она не грела, зато показывала каждую трещину на каменных стенах.

Артарион подошёл к столу, но не сел. Мира устроилась у очага, будто собиралась вязать, судить и лечить одновременно. Элина осталась стоять напротив Артариона.

— Тирс сказал имя моей матери, — произнесла она. — Откуда Орден знает о ней?

— Из родословных, которые ваши дома называют уничтоженными.

— Ваши?

— Благородные.

— Вы тоже благородный.

— Был.

— Удобно отказываться от слова, когда оно испачкалось.

— Не от слова. От права считать себя чище других.

Элина замолчала.

Ответ не был оправданием. Скорее шрамом, показанным на расстоянии.

Артарион разложил на столе три листа. Старые, потемневшие по краям. Бумага выглядела так, будто её хранили не в архиве, а в стене.

— Пепельная память передавалась не по мужской линии Пепельного рода, как учили в старых военных книгах. Она шла через женщин. Через тех, кого родовые дома чаще всего отдавали в браки, прятали, переписывали, лишали имени.

Элина подошла ближе.

На первом листе были имена. Не все читались. Многие выцвели, некоторые оказались стёрты ножом. Но внизу, почти у сгиба, стояла строка: